Творенье изначальных вод

Тьма была Разумом в бездне изначальных вод. В начале всех начал Тьма была Разумом, который жил в океане воды. И Она была Ими одновременно. И в холодной пучине цвета моря свободно парили Сны. И не было ничего, что ограничивало бы их полет, и вольно Снам было плыть в том мире.

И случилось так, что Разум влился во Сны. И Тьма воспротивилась этому союзу, зная, что в результате случится нечто ужасное, нечто такое, чему даже Мрак не ведает названия. Но Разум нуждался во вместилище, а Сны чувствовали себя голыми и беззащитными в темноте и сырости. И суждено было Им стать одним. И Разум стал Снами. И возникли картины молодого Мира в свете Дня.

И этот запретный союз породил свет и огонь, твердь и образ, а затем, и бескрайнюю пустыню, где Сны блуждали до тех пор, пока ноги их не покрылись волдырями, язык не пересох от жажды, а глаза не были выжжены ярким светом.

И так Сны скитались, и в странствиях своих забыли обратную дорогу. И Разум покинул Их. А где-то там, в глубине, Тьма грустила и оплакивала утраченный Разум. И в память о Нём, Тьма сотворила Кошмары — мрачный символ опустевшей обители.

В сумраке буфета

Вероятно, всё это случилось потому, что Шмуль Зигельбойм проявил исключительную отвагу, защищая Варшаву от фашистов - он бился как бешеный волк, по словам одного обергруппенфюрера. Когда войне настал конец, и души умерших были призваны обратно из загробного мира, тогда (вместо того, чтобы отправиться в платяной шкаф, где, как известно, души всех других, погибших в концлагере Биркенау, были поселены до конца времен) Шмуля, вместе с женой и двумя детьми (которые были зверски замучены палачами третьего рейха), определили на постой в видавшем виды буфете, затянутом паутиной. Буфет этот стоял в заброшенной кладовой какого-то ресторана в Белостоке, местечка, что затерялось где-то на северо-востоке Польши, недалеко от границы.

Несмотря на аппетитную кучу объедков (ржаной хлеб из семи злаков, кровяная колбаса, пироги, болгарский перец, лимоны, лук порей, груши, кочаны свежей капусты), что ежедневно добывали соседи – монахи небольшой католической конгрегации, отвергнутой господом и приговорённой к поселению на верхних полках буфета за молчаливое одобрение факта уничтожения более чем трех миллионов евреев, Шмуль всегда чувствовал голод. Он был волен ходить за провизией наружу, а однажды, как-то даже получил приглашение на обед от Константинопольского Патриарха, приютившегося в небрежно сколоченной кровати, что за мясорубкой, - господина, который имел отвратительную привычку постоянно поправлять волосы и держать ужасный стол. Не взирая ни на что, Шмуля вновь и вновь терзал голод. Он было попытался подкормиться большими жирными цифрами, вырезая их из страниц календаря на 1983 год. Но, это был тот год, когда санинспекция прикрыла ресторан сразу после большого пожара, вызванного вспыхнувшим маслом, в котором (пожаре) сгорел повар с поваренком - молоденькой девушкой с заячьей губой по имени Ливония. В общем, 1983 год был не очень-то питателен.

Что касается жены и детей, то они были в полном порядке. В их распоряжении был собственно буфетный шкаф, что располагался под ящиком для ножей и прочей кухонной утвари, который Шмуль облюбовал для себя. Нет, у него не было повода беспокоиться об уюте и комфорте своих близких. Однако, вся эта история выглядела так, как будто их смерти были напрасными. Так, как будто эта добрая женщина и два ее невинно убиенных дитя после смерти, конечно же, были вознаграждены, но эта награда оказалась немногим лучше, чем обычное прозябание где-нибудь в провинциальной глуши. Супруга частенько приставала к Шмулю с тем, чтобы он хотя бы раз сходил в костёл к службе, а детям настоятельно советовала напроситься в товарищи к тем двум маленьким полякам, что ежедневно устраивали бег в мешках неподалеку от перечной меленки. Шмуль смотрел на это так, как будто они с честью вынесли чертову уйму несчастий и испытаний вселенского масштаба, и всё для того, чтобы в результате банально загнуться от какого-нибудь прыща на носу, ячменя, или даже просто воспалившегося заусенца. После того, что с ним произошло, после смерти и утраты близких, после лихолетий яростной борьбы со злом, после стольких растоптанных юных побегов начинающей жизни, после всего этого быть призванным из чистилища и вкусить благодати, которая оказалась не более чем шансом влиться в причудливую амальгаму сплава таких разных, но все-же иных душ… да, это никак не могло удовлетворить мятущуюся натуру Шмуля. Его душа алкала других яств, что сделали бы её нетленной в своей неповторимости. 

Он слышал сонм голосов над собой, там, наверху, в темных чертогах буфета. Он слышал жену, обменивающуюся рецептами сладкой выпечки с соседями, он слышал своих детей, которые больше совсем не говорили на идиш, а радостно щебетали в компании друзей сразу на нескольких диалектах, что были в ходу в 322 местечковых и 74 городских районах предвоенной Польши.

В конце концов, однажды утром, когда Господь посетил их в образе молочника, Шмуль не сдержал себя. Ослеплённый своим внутренним голодом, отодвинув в сторону миску с салатом, он остановил бога, ухватился за лацкан его белого халата, развернул к себе лицом и вскричал: - И это все, что небо даровало нам? Ты ли замыслил так, чтобы я провел вечность рядом с семьей, утратившей свою самость, растворившейся в обществе этих заурядных, ничтожных личностей... Навек забыв свое прошлое, и даже не жалея об этом... И это то, что ты можешь предложить тому, кто принял смерть, сражаясь со злом? И это то лучшее, что Господь мог сделать для меня?

А молочник, что привел сюда все эти души и поселил их в платяных шкафах, в буфетах, в стоптанных ботинках, в картонках, в дуршлагах, в багажниках старых авто, мягко отвел руку Шмуля, пристально посмотрел на него из сумрака, улыбнулся и молвил: - А кто сказал тебе, что я - Господь?

Улыбка растаяла во мраке, и сумерки сгустились ночной темнотой в буфете, где и утро-то было всего лишь иллюзией, и до всех донеслась последняя фраза молочника (а может, и не молочника):

- Вообще-то, буфетов в раю не бывает…

Примечание переводчика: В первую голову, тут нужно напомнить, что Шмуль Зигельбойм - вполне реальный человек. В мае 1943 года, он совершил акт публичного самосожжения в знак протеста против жестокой расправы с евреями во время подавления известного восстания в Варшавском гетто, а также, протестуя против того, что, по его мнению, союзные государства - участники антигитлеровской коалиции слишком равнодушно относились к судьбе евреев - жертв нацистов. Слова из его предстмертной записки: "Своей смертью протестую против преступной пассивности, с которой мир наблюдает и допускает уничтожение еврейского народа..."

У автора, Харлана Эллисона, к этому рассказу очень длинное примечание. Выкладывать его здесь я не стал. Смысл там в том, что нацизм - жив. Он "поднимает голову" в наше время, и всё такое. Автор протестует против этого своим рассказом.

Характерно мнение человека, не читавшего примечания автора про нацизм: оригинальный рассказ, а Шмуль не попал в рай, наверное, из-за того, что совершил грех самоубийства.

Прочитав про то, что автор протестует против геноцида, я тоже решил против чего-нибудь попротестовать. Своим переводом, несколько отличающимся от оригинала в рассказе - картине №6, я протестую против геноцида бывшего советского народа, осуществляемого путём заведомого подсаживания экономики на углеводородную иглу, а населения - на иглу останкинскую.

Для тех, кто меня не знает лично: слишком серьёзно к вышенацарапанному относиться не нужно. Я, конечно, протестую, но без пены, судорог и конвульсий. :)

ТРОДЫ ПЛУДОВ

Их лица сияли как две редкие жемчужины, бесценные и черные как смоль. Они, наконец, дошли сюда и стояли теперь перед артефактом - символом начала Эры Мгновенных Путешествий.

Барака Джамаль Анфундизи, один из трехсот богатейших людей мира, повелел своему бледнолицему носильщику остановиться, но не опускать паланкин на землю. Следуя его примеру, юный Уилмонт Олатуньи остановил и свои носилки. Какое-то время они любовались на кабину телепорта, уютно устроенную в ветвях вечнозеленого баобаба и похожую на птичье гнездо, или, скорее, просто на ветхую лачугу, хотя соломенная крыша выглядела местами подлатанной, вероятно, теми фанатичными энтузиастами, что приходили сюда поклониться древней святыне.

- Итак, это место, где все началось, - нарушил молчание Олатуньи тоном, в котором слышался скорее живой интерес, чем почтение. Он получил имя в честь знаменитого чернокожего барабанщика, но, конечно, какое-то мелочное и примитивное прошлое не имело никакого значения сейчас, в том настоящем, где он принадлежал к касте властителей мира. - Не так уж и впечатляет, как можно было подумать. Видит бог, я купился на эту идею, но, по-моему, она того не стоит.

Повинуясь молчаливому тычку в плечо, загорелые носильщики аккуратно опустили драгоценный экипаж на примятые колосья пшеницы. 

Барака Джамаль Анфундизи недовольно покосился на юношу: - Вы все просто пустомели, погрязшие в беспросветном цинизме. Есть у вашего поколения что-нибудь хоть немного святое?

Молодой человек ухмыльнулся.

- Даже святые изваяния великих королей Бакуба не затронут и струнки в душе таких как ты, мой юный друг, - печально молвил Анфундизи. - Ты ведь даже не знаешь, зачем ты здесь, разве не так?

- Как же, знаю, - посмотреть на самый первый телепорт, - возразил Олатуньи. – В самом сердце огромного моря пшеничных полей Кении. Хлипкая деревянная лачужка, вся заросшая виноградом. О ней заботятся эти старые глупые придурки, что латают изгородь и подметают ступеньки, и вообще всячески поклоняются этому символу богов, которые ушли навсегда сто, а то и двести лет назад. – Гляньте-ка, - он ткнул пальцем, - Эти чертовы ингого забыли свои шарманки!

В волнах созревших колосьев виднелся гриф арфы, а чуть поодаль стояли труба, виолончель, гитара и балалайка.

Анфундизи устало вздохнул и велел носильщикам опускать экипаж. Когда носильщики расправили плечи, освободившись от своей ноши, он полностью раздвинул занавески паланкина и вышел, ступив на мягкую, чуть примятую пшеницу. 

- Мы приходим сюда, мой мальчик, потому, что здесь началась наша власть. Это – источник нашей силы. Первый из первых. Не всегда есть возможность, но, как правило, именно сюда мы приводим всех наших из Чикагского университета, чтобы они могли прикоснуться к сердцу нашей истории перед тем, как начать свое путешествие по дальним мирам.

Ступая мимо замерших в ожидании начала уборочной страды примитивных жаток, раздвигая грудью золотое тепло колосьев пшеницы, он прошел к открытым воротам ухоженного дворика и остановился. Он стоял и улыбался.

- Я бы сказал, местечко не так уж и заброшено, - подал голос Олатуньи.

- «Старая лачуга из Чикаго», - прошептал Анфундизи.

- Просто старая лачуга. Зачем беречь ее?

- Чтобы помнить.

- Что? Чтобы помнить что, в этом заброшенном месте, где на сотни миль вокруг нет никого, кто мог бы действительно воспользоваться этим телепортом, где нет ни одного приличного ресторана, магазина, или просто лавки? Помнить что, позвольте спросить?

Анфундизи смотрел на юношу с плохо скрываемой досадой: - Ты хочешь быть идущим, не так ли? Я намерен научить тебя, подготовить и рекомендовать на пост в Академии, но сейчас ты должен стать идущим, одним из избранных, тех, кто способен к телепортации, кто может стать носителем идей, ремесел, искусств и торговли во всех мирах, где только ступала и ступит нога человека.

Молодой человек надменно улыбнулся: - Мой папа – твой самый старый друг. Разве не поэтому ты согласился взять меня в ученики? - Разве не потому, что у тебя нет собственного сына? - И разве не по этим причинам ты миришься с моим невежеством и высокомерием?

Ткнув двоих бледнолицых носильщиков острым концом своей дорогой трости, он поставил их на четвереньки. Попинав обоих, подбирая позу поудобнее, юноша комфортно расположился на их спинах. - Ну что, мне и дальше звать тебя «дядя Барака»? 

Анфундизи резко повернулся, всколыхнув море колосьев, и вдруг оказался перед Олатуньи так, что тот не успел моргнуть глазом и уклониться от сильного удара в лицо. Молодой человек пулей слетел со спин своих носильщиков и растянулся на траве, широко раскинув руки.

Барака Джамаль Анфундизи наступил ему на грудь и уперся носком ботинка в беззащитное горло юноши. Негромко, но зловещим голосом, он произнес: - Слушай меня внимательно, о сын моего старого и ближайшего друга. Слушай меня внимательно, потому что я богат и властен, я - глава Совета, и я - идущий, который может оставить тебя здесь навсегда на радость червям, что славно попируют тобой недельку другую, и начнут уже скоро. Еще одно слово – и я сломаю твою хрупкую шею как тонкую ножку фужера.

Он посмотрел вокруг, простер руку в сторону хижины, потом в сторону живописных пшеничных полей, пропитанных солнечным светом, и начал свой рассказ:

- Может быть, перед началом первого эксперимента по телепортированию, нужно было хоть немного задуматься о том, как это может изменить наш мир. Но нет, на заброшенном пустыре футбольной площадки на задворках Чикагского университета был построен первый телепорт, и они испытали его на животных – змеях, мышах и шимпанзе. А потом они испытали его на добровольце, парне из мормонов, которого звали Денис Куган. Эх-хе-хех. Когда он появился в приемной камере, он выглядел отлично, но полностью сошел с ума. Стал как живой труп, пустой, как тыква. Потерявший рассудок, тупо уставившийся перед собой зомби, который мог ходить, даже кушать, если его научить, но не более того. Пустое бездушное тело. Это назвали «зомби-эффектом». Горький плод неудачного эксперимента. Поначалу, ученые решили, что это случайность, это можно исправить всего лишь точнее откалибровав и настроив телепорт, но, когда это стало повторяться вновь и вновь, они узнали правду. Секрет телепортации, страшный секрет телепортации, то есть мгновенного переноса материи путем разборки организма атом за атомом и последующей сборки в том же порядке… заключался в смерти самой сущности транспортируемого. То, что возникало после сборки, не было человеком, нет, это было чучело человека, репликант, отличная копия. В процессе телепортации что-то терялось. Кто-то называл это «эго», кто-то «душой», но что бы это ни было, оно исчезало навсегда. В приемной камере появлялся зомби. Как эти бедные ќули, которые несли твою неблагодарную жопу от ближайшего большого телепорта в Килиманджаро к этой лачуге. Несли тебя сюда и заботились о тебе. И все это для того, чтобы такие щенки как ты могли понять: мы не одни на этой земле, здесь есть не только мы, избранные, те, кто устанавливает законы, но и другие, - и так будет всегда… мы – всего лишь те, кто может телепортироваться. Мы – единственные идущие, мы принадлежим Африканской расе, чернокожие с головы до ног. Белые не могут пройти через телепорт. Они выходят оттуда такими, как эти бедняги, годные только на то, чтобы носить нас на своих спинах. Поэтому ты должен чувствовать ответственность за них, а если нет, то я с радостью передам свой пост неопытному ребенку, который эту ответственность почувствует!

- Ты понял? Говори! Крякни что-нибудь из-под подошвы моего ботинка, убеди меня, что ты понял, и я не оставлю тебя здесь навсегда!

Олатуньи слабо перебирал руками в попытке сказать, что он понял, раскаивается и стыдится. Анфундизи поставил его на ноги, отряхнул и сказал: - Я хорошо изучил тебя, мой мальчик. Для меня неважно, что ты - сын моего близкого друга. Ты поступил как мальчишка, но не как мужчина. Только зрелый человек, благородный, познавший чувство жалости, умеющий заботится о ближнем, может стать идущим.

- Я буду присматривать за тобой. И только тогда, когда я буду уверен, что в тебе есть нечто такое, чего лишены белые, тогда я и сделаю тебя своим наследником.

Молодой человек был явно испуган. Он был далеко от ближайшего крупного телепорта, лишен привычной возможности мгновенно перенестись из этого примитивного мира, и неожиданно понял, что в самом конце обучения он запросто мог умереть.

- Помни, - завершил Анфундизи, – Они трогательные, прикованные к земле создания. Они не могут мгновенно переноситься из одного места в другое, как мы. Поэтому, они доверяют нам полностью, от нас зависит всё, на чем держится их мир. Мы можем пройти через ворота телепорта, а они - нет, всего лишь по одной причине:

- Мы - негры. А у негров есть душа.

ЕДИНСТВО МИРОЗДАНИЯ

Он выехал из города, прожив там всю жизнь. Он спускался по крутому склону в свой последний путь, крепко сжимая древко флага, которое плавно покачивалось в такт его движению. Ветер развевал полотнище, где, как на скрижалях, было начертано всё о том, что когда-либо происходило с ним на этом свете. Его интересовал один вопрос – что будет там, после смерти, как там все устроено, на небесах? Верно, есть много вариантов. Быть может - остров, укрытый облаками и маленький уютный читальный зал, где он будет постигать науки до конца времён? Быть может - бесконечный пир, на котором его будут без устали обслуживать прекраснейшие из женщин? Быть может - огромные палаты, где Господь будет сидеть на великолепном троне и долго рассуждать о таинстве чудес, и где на волшебных деревьях ангелы возделывают богатый урожай фруктов неземного вкуса и красоты? Быть может - Страшный Суд, на котором его жизнь подвергнется строгому изучению и, если будет найдена достаточно праведной, ему предоставят возможность вечно судить других. Быть может - это нескончаемое путешествие вниз по реке в компании с самыми прекрасными людьми, которые когда-либо жили на свете? Веселье и танцы? Или первозданная пустота, где он, помолившись, сможет воплотить в реальность любой, серьезный или нет, большой или маленький каприз, на который когда-либо было способно его воображение? Или, может быть, он наконец воссоединится с любимыми родителями и сестрами, которые умерли уже очень давно? А может - это будет вечная жизнь, проведенная в игре на арфе в компании других благословенных душ, исполняющих бетховенскую Торжественную Мессу? Итак, что же это будет: новая жизнь, или полное забвение? Нет, последнее он решительно отвергал! Должно случиться что-то великое и прекрасное, ведь ему с рождения говорили, как все это будет необычно, славно и замечательно там, на другой стороне, куда он направляется чтобы встретить свой конец. Итак, он ехал, и флаг его жизни трепетал на ветру, а когда он спустился со склона, то увидел себя самого, едущего навстречу. И он проехал дальше, туда, в следующую жизнь и узнал правду, о которой все мы должны помнить: загробный мир - лишь продолжение нашего мира, там, на той стороне Всего. И так было всегда, и так будет всегда, всегда, всегда …

ЕДИНСТВО МИРОЗДАНИЯ

Он выехал из леса, прожив там всю жизнь. Он спускался по крутому склону в свой последний путь, крепко сжимая древко флага, которое плавно покачивалось в такт его движению. Ветер развевал полотнище, где, как на скрижалях, было начертано всё о том, что когда-либо происходило с ним на этом свете. Его интересовал один вопрос – что будет там, после смерти, как там все устроено, на небесах? Верно, есть много вариантов. Быть может - это страна, где его научат чему-то новому, такому, чем он будет наслаждаться до конца времён? Быть может - мягкая дымка, навевающая сладкие грезы, или последнее пристанище, где его, наконец, вылечат от рака, и он опять станет молодым и сильным? А может - большой храм, в котором ему суждено вечно молиться Господу? Быть может - мир, где он будет долго корпеть над мудрейшими книгами, которые когда-либо были написаны (даже теми, что безвозвратно сгинули в пожаре истории и теми, которым только суждено быть созданными), и, в конце концов, он будет великим мудрецом, о чем мечтал всю жизнь, таким яйцеголовым ботаником, стать которым при жизни он никак не мог потому, что было жаль тратить на это время? Быть может - это будет бесконечная дорога, по которой можно идти или ехать и видеть вокруг удивительные и прекрасные вещи, величайшие исторические события, давно канувшие в лету, но воссозданные теперь специально для него? А быть может, он вернется в тот далекий двор своей юности, где встретит всех близких, но, увы, давно потерянных друзей, или попадет в мир бесконечных грез и пробуждений, где само время не имеет никакого значения? Или, может быть, это будут бесконечные минуты на берегу озера, где он будет, что-то тихо насвистывая, удить рыбу и никогда не стареть? А еще можно поплавать в этом озере, но только обязательно, чтобы самый волнующий момент первого погружения в прохладную и приятную воду повторялся снова и снова. Итак, что же это будет: новая жизнь, или полное забвение? Нет, последнее он решительно отвергал. Должно случиться что-то великое и прекрасное, ведь ему с рождения говорили, как все это будет необычно, славно и прекрасно там, на другой стороне, куда он направляется чтобы встретить свой конец. Итак, он ехал, и флаг его жизни трепетал на ветру, а когда он спустился со склона, то увидел себя самого, едущего навстречу. И он проехал дальше, туда, в следующую жизнь и узнал правду, о которой все мы должны помнить: загробный мир - лишь продолжение нашего мира, там, на той стороне Всего. И так было всегда и так будет всегда, всегда, всегда, всегда, всегда, всегда …

* Примечание переводчика: Да, я изучал марксистско-ленинскую философию, и знаю, что "THEORY OF TENSION" - это "принцип единства и борьбы противоположностей", но литературный перевод предполагает, в некоторой степени, перевод смыслов. Пусть будет "единство мироздания".

Ещё примечание: В книге картина была одна, а второй текст был перевёрнут. То есть, можно было перевернуть книгу и читать. Тут я не стал извращаться, а просто выложил перевёрнутую картину перед вторым текстом.

ВЕРНЁМСЯ В ДЕТСТВО

Эх, оказаться бы сейчас в лесной чаще! Вставать с рассветом, погружаясь в дурманящий запах клевера и эвкалипта. Внимать неспешной, в стиле «диалогов» Дебюсси, перекличке диких горлиц и дроздов. Ощущать кожей приятную холодную прохладу дымки уходящей ночи, уступающей место солнечному свету дня. Слушать шелест ветерка, нежно ласкающего кроны деревьев. Не одеваясь, спуститься к ручью и сделать первый глоток сверкающей свежести, принесённой сюда с горных склонов. Утонуть взглядом в красочной палитре бездонного неба. Мы все помним это, и неосознанно стремимся к тому, чтобы опять увидеть нетронутый мир невинным взглядом ребенка. Послушайте, я уже здесь. Я – часть этой блаженной пасторали и вдыхаю её полной грудью!

НЕУДАЧНАЯ ПРОВЕРКА

Герр доктор Мюллер сопровождал двух представителей бюджетного комитета по своей экспериментальной клинике, недавно построенной с применением инновационных нанотехнологий в свете последних решений партии и правительства. Представительная комиссия была искренне удивлена тем фактом, что клиника уже переполнена и свободных мест практически нет.

- Как вы справляетесь с этими барханами под кроватями? – с умным лицом поинтересовался профессор Малинин.

- Что? – переспросил Мюллер. Он не очень хорошо владел русским языком. – Ба… что?

- Барханами – вон теми холмами пыли, которые постоянно скапливаются под кроватями и прочей мебелью?

- Серые мышки, - подал голос доцент Ступин, тщательно поправляя марлевую повязку. У него почти не было подбородка, и легкая повязка всё время норовила сползти вниз. – Это обычно называют так. Возьмите любую случайную группу лиц, скажем, сотню респондентов обоих полов, спросите их, как называются эти комки пыли, и они ответят: «серые мышки». В результате несложной статистической выборки, вы убедитесь в моей правоте.

- А, вы имели ввиду домашнюю пыль! – смекнул Мюллер, - моя мама называла это тополиным пухом.

Ступин выпустил из рук заинтересовавшую его до этого трубочку-канюлю, подающую питательный раствор в брюшную полость какого-то пациента и раздраженно засопел, переминаясь с пятки на носок: - Не городите ерунду! Только серые мышки! «Домашняя пыль» - может быть, «тополиный пух» - вполне возможно, но «серые мышки» - это ответ, который вы получили бы от случайной, подчеркиваю: случайной, группы респондентов в сто, двести, да все равно сколько, триста, четыреста, пятьсот – большинство назовут это «серые мышки». Всё, на этом закроем тему!

- «Серые мышки», - передразнил профессор Малинин, явно издеваясь над коллегой Ступиным. 

Мюллер вдруг понял, что если он примет любую из сторон в этом высокоинтеллектуальном споре, о новых бюджетных ассигнованиях придется забыть. Вместе с тем, было очевидно, что если он благоразумно промолчит, эти два деятеля скоро дойдут до того, что начнут буквально тузить друг друга в экстазе спора, пытаясь откусить лишний, по их мнению, нос оппонента. Час назад именно это произошло в приемном покое, а полчаса тому – в ординаторской. Мюллер мог бы расслабиться и наслаждаться этим боем быков, но на карту был поставлен вопрос финансирования клиники.

- Давайте я покажу вам как происходит процесс экстракции, - несмело предложил он, мягко оттесняя Ступина от профессора Малинина. Он потащил доцента через боковой проход, раздвигая перед ним какие-то трубки и шланги, прямо к центру зала. Здесь, ровно посередине между полом, по которому текла красная жижа, и потолком, состоящим из длинных как кишки трубок и каких-то пульсирующих бурдюков с воздухом, был подвешен небольшой сердцевидный агрегат.

- Это вот, хе-хе, так сказать, сердце нашей клиники, джентльмены, - Мюллер широко развел руками, как бы показывая грандиозность нанотехнологичных инноваций, благодаря которым был создан этот шедевр современной науки.

- А скажите, доктор, сколько у вас пациентов? – подскочил профессор Малинин. 

- Последняя перепись, ммм… в августе этого года, показала порядка 132 миллионов. Каждый на своей кровати, в сухих памперсах, регулярно, двадцать четыре часа в сутки, зимой и летом, утром и вечером, все потребляют питательный раствор, который все время поступает через эти трубочки: «чмок, чмок, чмок…»

Ступин окинул взглядом бесконечный ряд кроватей, протянувшийся до самого горизонта, - Чмок, чмок , чмок… - повторил он. – Да что они тут у вас, целуются друг с другом что ли? Ну да, и свет у вас в палатах какой-то голубой, а кое-где – розовый. Это у вас как – санаторий или дом отдыха?

- Да нет, конечно, нет, - залопотал Мюллер, изобразив на лице идиотскую улыбку, - Это просто я так сказал «чмок», чтобы показать как раствор капает и всасывается больными. Чмок, чмок, по капельке, непрерывно, ну… вы знаете, как в известной китайской пытке водой.

- И сколько же китайцев у вас в клинике? – сердито спросил профессор Малинин.

- Много, - сказал опешивший Мюллер, - Очень много. Слишком много, если вас интересует мое мнение. Однозначно, из-за них значительно снижается качество конечного продукта, который мы получаем от коренного населения.

Мюллер намеренно утрировал ответ для того, чтобы избежать дальнейших безумных вопросов на эту тему. Теперь он с опаской ждал реакции профессора.

- А почему вы считаете, что именно вашей клинике должен быть выделен внеочередной транш сейчас, в условиях временных трудностей, возникших из-за глобального кризиса в США? – Тут у вас более 132 миллионов пациентов, как вы говорите, все время спят в сухих памперсах, круглосуточно получают питательный раствор, а еще…

- Точно! – ввернул Ступин, - еще расходы на обслуживающий персонал!

- Это никогда не кончится! – запричитал профессор.

- Нет этому конца! – вторил ему доцент.

- Нет нам, скромным распорядителям скудных финансов, ни отдыха, ни покоя! - профессор театрально схватился за голову.

Всей сверхчувствительностью своей коммерческой задницы Мюллер осознал, что деньги ускользают от него. В ярости он схватил резиновый шланг, свисавший с потолка, набросил его на шеи коллег и резко затянул, придушив их до потери сознания. Потом он быстро выдернул питательные трубки из двух первых попавшихся пациентов, спихнул их тела с кровати на пол в бурлящий поток красной жижи, который моментально унес их в никуда, пристроил на освободившиеся места обоих финансистов, завернул их в жесткий перкаль накрахмаленных простыней, подсоединил питательные трубки и включил подсос.

Он долго прислушивался к звукам, которые доносились из системы отводных шлангов и напоминали вздохи старого астматика. Эти звуки были похожи на те, которые издают остатки молочного коктейля, всасываемого через соломинку со дна стакана. Еще они были похожи на жалобное всхлипывание насоса, отсасывающего воду пополам с водорослями из домашнего бассейна и постоянно заглатывающего пузыри воздуха. Или, как будто умирающий от отека легких больной пытается сделать последний вздох. Наносистема начала отсасывать из тел Малинина и Ступина кишечные газы.

Как бы ни скудна была энергоемкость конечного продукта, получаемого от профессора и доцента, этот продукт теперь будет поступать наравне с продуктом других миллионов пациентов ежедневно, еженедельно, ежемесячно в течение долгих лет. Газ должен проходить через отводные шланги, концентрироваться в накопительных ёмкостях, обогащаться специальным сердцевидным устройством, после чего он готов к продаже за рубеж. Именно для этого и существуют пациенты. Теперь никакого значения не имеет, что эти два новеньких не из бомжей, беженцев, или представителей коренного населения, добровольно отдавших себя на попечение клиники. По крайней мере, эти двое теперь не смогут остановить финансирование.

Скорее всего, те, кто придут сюда вместо пропавшего профессора и исчезнувшего доцента, будут более деловиты и сговорчивы, и транш выделят, и бизнес будет продолжаться как и прежде.

Ибо зачем еще нужны эти жалкие людишки, по ошибке поселившиеся рядом с дьявольскими запасами углеводородов.

Примечание переводчика: Эта рассказка показалась мне скучноватой, и я её оживил как мог. Изменил следующее:

1) Название "Внутренняя Инспекция" изменил на "Неудачная Инспекция". Считаю, вправе сделать это, оставаясь в рамках литературного перевода.

2) В оригинале "система" отсасывала у пациентов dreams - сны (или, грёзы), в переводе - кишечные газы.

3) Фамилии действующих лиц: Herr Doktor Incongru (доктор Невежин, или доктор Некомильфо) стал Мюллером, Professor Embolden (профессор Бодровцев) стал Малининым, Shaman Ogle (Сёма Жантилин) стал доцентом Ступиным. Если у кого возникли глубинные ассоциации с реальными персонажами - я их не имел ввиду.

4) Количество пациентов в оригинале - 40 тысяч, в переводе - около 132 миллионов. Просто я так "увидел". Конечно же, к населению РФ это не имеет отношения.

5) Незначительные добавления популярных слов типа "инновационный" не исказили смысл перевода.

6) Больше ничего не менял. Наоборот, перевод игр слов о пыли под кроватью и о звуках капели "ping ping ping", считаю удачным.

В любом случае, имел ввиду, что кто-нибудь получит удовольствие сравнивая английский оригинал и русский текст. 

МЕТРОПОЛИС 2

В интервью журналу «Пари Матч» я несколько слукавил по поводу своего происхождения. Мне показалось целесообразным уверить литературный мир в том, что я - наследник древних традиций, и, как говорится, не на помойке себя нашел. В конце концов, я же стал одним из самых модных авторов современности, достигшим уровня Жака Барзума и Юлии Кристевой, Камиллы Палья и Жака Дерана, Джона Клюта и Элизабет Хардвик, Сьюзен Зонтаг, Джорджа Гилдера и Ноам Чомски; меня чествовали на трех континентах, включая даже Автралию, не говоря уже о том, что знаменитые Роберт Сильверз и Барбара Эпштейн серьезно заинтересовались моей новой трилогией. Полагаю, они все не очень бы обрадовались, если бы я предстал в роли голого короля из сказки Андерсена при всем честном народе, так сказать, urbi et orbi. Они молятся на свои образы, созданные ими же. Как бы кто не сравнил их лица, отражающиеся в зеркале реальности, с тем иконостасом в розовом свете, выставляемым на показ. Нет, скажу вам, это не по мне. 

Вот таким образом, всеми неправдами проникший в Храм Искусств, залетевший туда на крыльях своей недолгой популярности, на крыльях, которые, тем не менее, несли на себе гордое название «Большая Литература», я лгал вновь и вновь, излагая неловко состряпанные байки о своей родословной направо и налево, любому, кто был согласен это выслушивать. В моих сочинениях была своеобразная логика, хотя, так сказать, постфактум, это никому уже не интересно. В интервью какой-то радиостанции я живописал свое происхождение из австрийской знати, упомянув прабабку-еврейку, которая спасла от нацистов мою мать, убедив ее эмигрировать в Новую Зеландию, где моя семья и нашла свое пристанище. Для какого-то критика из «Кайе дю синема», а точнее, критикессы, которая была возбуждена своей уверенностью в том, что я излагаю первую версию своего сценария для автобиографического фильма и, как минимум, для камеры Френсиса Кополлы. Так вот, для неё я, помнится, соорудил историю о моей матери-европейке, имевшей несчастье изменить отцу с одним дипломатом китайского правительства Чан Кай Ши, ужасным сердцеедом (или это просто был какой-то мясник в шагаловском стиле), в общем, в результате этого адюльтера и появился на свет я, отпрыск представителей разных культур, и до одиннадцати лет я даже не умел говорить на каком-то членораздельном языке, за исключением чагатайского диалекта турецкого, распространенного в Центральной Азии. Критикесса с жаром ухватилась за эту историю, избегая, правда, рифмованных строк и деепричастных оборотов. Ей реально понравилось это стильное интервью. Для Лондон Таймс я напел историю о своих предках из Бостона (непосредственно из Бек Бей, квартала миллионеров), для Нью Йорк Таймс я оказался выходцем из лондонского бомонда – Мейфэр, Хемптонкортский дворец, Гроссвенор Сквер, черт, не помню уж, что именно я им там наплёл. В Чикаго Таймс я прозрачно намекал на древнерусские корни моей семьи, а, собственно, Тайм оказался счастливым обладателем истории о том, что Марсель Пруст, Никола Тесла и Роберт Максвелл часто гостили в нашем доме, и каждый из них качал меня на коленях, передавая таким образом частичку своей гениальности, что в итоге и сделало меня великим литератором. Нет, не просто литератором, а, скорее, Престижным Писателем. Так намного лучше.

Ну, а по правде говоря, я появился на свет не в каком-нибудь крупном столичном городе, а в маленьком округе, провинциальном местечке, заброшенном районе трущоб, который его обитатели окрестили «Метрополис 2», как будто веря в магию названий и желая себе лучшей доли.

Я скорее предпочту чтобы меня зарезали как барана при свете дня в витрине самого большого цюрихского универмага, чем выдам настоящее название это местечка, которое можно найти на любой карте.

Мы с тобой сидим сейчас в этой странной комнате, отдыхаем после бурного секса, а я точно знаю, что один из нас убьет другого. Ведь ни один из нас не может позволить другому уйти отсюда живым и предать гласности то, что произошло между нами, запродать эту историю какому-нибудь мерзкому таблоиду или крысе из телешоу. Так что, один из нас умрет, и поэтому я могу открыть тебе самое сокровенное. Как странно, ты – первый и единственный человек из тех, кого я когда-либо знал, и которому я могу доверять на все сто.

Вот, посмотри: на картине мои родные места. Назовем их «Метрополис 2» потому, что не только тебе, но и остальным знакомо настоящее название этого городка. Если ты вдруг убьешь меня, я не хочу, чтобы кто-нибудь узнал это. Посмотри на эти трущобы, что дали мне жизнь.

Вот подворотня, где мой отец покончил с собой, а вот тут моя мать торговала телом за кусок хлеба. А вот рядом с этим маленьким холодильником я впервые услышал Пятую симфонию Бетховена. А вот стоит автомобиль, сидя за рулем которого, я сбил одного старика, и в его бумажнике оказалось достаточно денег чтобы пристроить меня в начальную школу. В этих старых дедушкиных ходиках я прятал бутылки абсента, которым приторговывал среди своих знакомых студентов. А эти сортиры я мыл, зарабатывая себе на учебу в колледже. Пивная, в которой я подвизался в качестве полового. Вон тот багаж я таскал будучи носильщиком на вокзале, когда копил средства для известных писательских курсов в Вермонте. Вот место, где похоронена моя собака. А вот развалины, в которых я, бездомный, как-то ютился до тех пор, пока не нашлась женщина, которая взяла меня к себе. А тут и тут – места, где я впервые сказал неправду, подворотня, где мне пришлось навсегда попрощаться с такими качествами как храбрость и мужество, там вон я впервые предал своего учителя. Поле деятельности для моей беспокойной натуры, забытые мазки моего жадного стремления к успеху в жизни. Вот полная и исчерпывающая картина моего происхождения. Так или иначе, я не думаю, что литературному истеблишменту стоит тратиться на рекламные постеры с изображением всего этого.

А сейчас, после этих воспоминаний, давай-ка примемся за наше грязное дело. Мы с тобой рядом, так сказать, два льва от литературы, и теперь осталось только одно верное средство.

А вот и нож, кстати, подвернулся под руку.

В садах Олигоцена

Добро пожаловать за стену, Магда Циранкевич!

Прошу тебя, войди в Сады Олигоцена, где Великое Око Правосудия отражается в прозрачном янтаре таинственного пруда. Прислушайся к плеску воды.

Пять дней тебе было дано на раздумья. Войди же теперь сюда под шелест вод Источника Леты. Ступай своей чарующей походкой, о, ищущая Вечности, самая прекрасная из рожденных! Теперь у тебя есть пять дней чтобы подтвердить свой выбор. Итак, проходи, Магда, теперь – твой ход в большой игре!

В понедельник ты входишь в нижние ворота, покинув красоты предместий. На тебе темно-серое полупальто из шерсти и кашемира с классическим воротником, накладными карманами и подвернутыми манжетами с большим разрезом. Бежевые широкие брюки в полоску, светло-коричневое кашне с узором-елочкой и вельветовый берет шоколадного цвета, завершают твой ансамбль.

Что ж, счет семь три в твою пользу из десяти возможных.

Во вторник ты минуешь верхнюю рощу, взбираешься на стену и спускаешься в зелень Садов. На тебе блузка серо-синих оттенков: круглый воротничок с небольшими разрезами сбоку, кокетливая спинка, прелестные жемчужные пуговицы спереди и на обшлагах рукавов. Длинные брюки по фигуре немного прикрывают туфельки.

Четыре балла.

В среду ты преодолеваешь кирпичную кладку северной стены в изумрудного цвета облегающей шелковой блузке с открытой шеей и накладными плечами, манжеты украшены крошечными зелеными пуговками и небольшими зелеными же отворотами. Плиссированная модная юбка, светло-голубые туфельки на низком каблуке. Длинная позолоченная цепочка, украшенная маленькими синими стразами венецианского стекла, одиннадцать раз обвивает твою шею и едва не достает до талии.

Семь-семь. Попробуй сделать семь-восемь!

В четверг ты появляешься из легкого аромата лилий, цветущих в пруду, и держишь путь через поля, прямо к проему в стене, где ты быстро обсохнешь. На тебе вечерний костюм - креповое, в полоску, плиссированное платье оттенка слоновой кости. Вырез прикрыт кружевным шейным платком. Чуть ниже выреза – крупная пуговица, украшенная стразами. Фальшивые карманы с накладными клапанами. Носки черных туфелек с трехдюймовыми каблучками элегантно разрисованы позолотовым узором в клеточку.

Девять баллов. Твердых девять.

В пятницу ты с особой страстью стремишься показать все свое очарование. Ты спускаешься с небес в облаке пыльцы маргариток, ты одета в спортивного стиля приталенную блузку персикового цвета, застегнутую на перламутровые пуговицы. Высокий воротник, имитация карманов, настоящие накладные карманы сбоку, пояс с золоченой пряжкой. Сегодня ты без чулок, а на твоих ножках – пара желтых нубуковых туфелек с небольшими каблучками примерно в один дюйм.

Три – три. Или четыре. Нет, три.

Что ж, ты восхитительна. Ты предстала перед Оком Правосудия прекрасная, манящая и безгрешная.

Ты выиграла, если судить по очкам.

Но настал Судный День, и в пламени Ока Правосудия ты сгораешь дотла, как и все.

Можешь считать это данью моде.

ЕВРОПА

На пасху прекратились локальные конфликты. Сами по себе. К еврейской пасхе подошла к концу гонка вооружений. Тоже сама по себе. На День Ветеранов, в ноябре, завершилась программа звездных войн. Сама собой. Ближе к рождеству закончилось противостояние сверхдержав. Естественным путем. Без предупреждения и победных возгласов, холодная война сошла на нет где-то между Днем Труда, в сентябре, и Хеллоуином. Не то, чтобы сама собой, но, без особых потрясений.

И тогда Европа вернулась к тому важнейшему делу, которым она обычно занималась веками.

Она принялась пилить сук, на котором сидит.

Примечание автора: Я, вообще-то, слежу за новостями. Помнится, я пел осанну восторжествовавшему гуманизму, когда закончилась холодная война, когда рухнула Берлинская стена, когда мы перестали быть разделены на два мира. Я думал, это – переломный момент, и не только смена веков, но и торжество разума. Я ошибался. Как всегда.

Страсть

Икар не разбился о землю.

Дедал никогда не узнал о том, что на самом деле произошло.

Икар падал в Эгейское море, сквозь туман, через дымку и молочную пелену белого савана облаков, и вскоре скрылся из виду. Восковые крылья, расплавленные жестоким солнцем, истаяли и отпали. Но перед тем как растаять, крылья, повинуясь воздушным течениям, отнесли Икара на много миль от того места, где он исчез в облачной пене. Когда Дедал, заложив крутой вираж, устремился вниз, высматривая сына, он увидел лишь несколько перьев на гребне волны, но сына нигде не было, ведь упал он далеко от этого места.

Угодил он прямиком в грузовик, груженный овечьей шерстью.

Икар летел долго, вместе с высотой теряя сознание от ужаса, ветер рвал его легкие… и удар все-таки был слишком силен. Он сломал обе ноги, получил смещение межпозвонковых дисков, болевой шок и потерял память.

Очнувшись в больнице, он не смог вспомнить свое имя, род занятий, подробности катастрофы, не смог сказать кто он и откуда. Сознание его стало подобно чистому бумажному листу.

Его взяли к себе добрые люди и приютили как родного сына. Семья была небогатая, но добропорядочная. Они возделывали небольшой виноградник, а с октября по апрель работали счетоводами.

Прошло много лет, и Икар решил переехать в Швейцарию. Там всегда нуждались в таких работниках, знающих толк в виноградарстве и бухгалтерии, и, к тому же, он совсем не старел.

Поселился он в Берне. Там и работает по сей день. Неприметный, аккуратный, приятный во всех отношениях и неженатый, он проживает в обычной двухкомнатной квартире на пару с маленькой собачкой серой масти. Каждую ночь он засыпает и спит ровно девять часов. А во сне он грезит небом.

Наступает утро, и Икар пробуждается от сна, утирая со лба выступившие крупные капли холодного пота.

Теперь в облаках ему видятся сплошь незнакомые лица.

Атака на рассвете

Ван Бюрен видела их всех, волочащихся в хвосте охраны Большого Босса до самого кабинета, видела, как они прошли холл, как ровно в два часа, судя по солнцу, вошли внутрь, семеня в его кильватере послушной вереницей. Ей было прекрасно видно потому, что какая-то работящая пуэрториканка, как обычно, за гроши, но от души, отполировала все стеклянные стены и входные двери до полной чистоты и прозрачности.

После того, как все вошли, Ван Бюрен задержала взгляд на открытой двери, чтобы увидеть, кто именно из подъедал Большого Босса отважно забежал вперед, дабы открыть и попридержать эти врата в священный чертог. Ну конечно, это была Давила из отдела маркетинга, маленький кусок вонючего дерьма. Предельно четкий и ясный образ.

Большой Босс вошел даже не бросив взгляд на Ван Бюрен, подошел к серванту, открыл дверцу небольшого встроенного холодильника и нацедил себе клюквенного и грейпфрутового сока пятьдесят на пятьдесят, взболтал получившийся микс в высоком шестиугольном стакане элитного шведского стекла, поставил стакан на свое место во главе длинного отполированного до блеска стола из новозеландского черного бука, и, наконец, сел. Сделал большой и долгий глоток, все еще не обращая внимания на Ван Бюрен.

Остальные расселись по своим местам – по шесть человек с каждой стороны.

Ван Бюрен осталась одна на противоположном конце стола.

Большой Босс занимал место во главе.

Никаких дополнительных табличек не требовалось. Места распределены, расположение выверено, приоритеты расставлены: Большой Босс во главе, Ван Бюрен – на противоположной стороне; босс всегда оказывался во главе, какую бы сторону стола он ни занимал.

Ван Бюрен знала, что произойдет дальше. Последние дни всё вокруг офиса как бы замерло в опасливом и почтительном ожидании. Большой Босс был зол. Зол на Ван Бюрен. Зол так, что готов был вцепиться ей в горло или перемолоть все кости, так зол, что вполне мог выбросить чью-то задницу на улицу, заставив ее пересчитывать все шестьдесят этажей офисного здания. Или, как некоторые секретарши сплетничали, прямо в окно. Прямо в окно, хотя они, конечно, знали, что все окна в здании бронированы и с двойным остеклением, так что готовы выдержать любой удар, кроме, пожалуй, удара полицейского вертолета, регулярно патрулирующего улицы города.

Поначалу Ван Бюрен боялась. Боялась все три последние бессонные ночи, изредка забываясь дремотой. Непроизвольно дергалась голова, дрожали ноги, першило в горле. И был страх. Тот безотчетный страх, что не имел ни имени, ни образа, таился в густой тьме, прятался в бензиновой пленке на мокром черном асфальте, давил на плечи, заставляя сгибаться под своей тяжестью. А потом страх прошел.

В какой-то момент прозрения, Ван Бюрен внезапно ясно поняла, что единственная власть Большого Босса заключается в том, что он может ее уволить. Не убить, не искалечить на всю жизнь, не лишить памяти или отнять улыбку. Всего лишь уволить. В этом было что-то от животного. Нечто из животного мира, что поселилось в ней и питало ее страх, заставляя тупо идти за такими же как она, перепуганными до смерти созданиями.

Ван Бюрен осознала эту простую истину сегодня утром после душа, занимаясь упаковкой своих пожитков.

Как только Большой Босс начал говорить, Ван Бюрен вскочила с места, схватила свой отчет и разорвала его пополам.

- Ты можешь и дальше давить дерьмо из этих своих кивал с бабским характером, - выпалила она, - И они будут продолжать держать свои рты на замке до тех пор, пока федералы не начнут расследование, а вот тогда они шустро разбегутся по своим крысиным норам. Но я говорю тебе прямо сейчас, старый пердун, что твой бизнес нечестный и криминальный, и я никогда не поставлю здесь свою подпись.

Ван Бюрен подбросила клочки своего отчета вверх, и они разлетелись в разные стороны как голуби на Таймс Сквер.

- А теперь, - закончила она, - Я покидаю вас, прыщавых трусов, и это дьявольское отродье на том конце стола, на которое вы все молитесь просто потому, что он иногда пускает вас на задворки своей помойки.

Не дожидаясь, когда она отодвинет в сторону свое кресло, Большой Босс просто кивнул своим ребятам - Нарброу и Редмилу, которые немедленно вскочили. Формально оба были кем-то вроде вице-президентов по вопросам исследований и развития, но на самом деле давно снискали широкую известность в зловещих образах Гога и Магога. Дверь была сделана из толстого стекла, но, пожалуй, любой питчер первой линии из высшей лиги, даже будучи женщиной, был способен наверняка пробить эту дверь бейсбольным мячом.

Они только двинулись в сторону Ван Бюрен, когда та живо дотянулась до своей сумочки и выхватила из нее 9-миллиметровую беретту. Наведя ствол точно на левую щеку Нарброу, на которой багровел огромный противный прыщ, она произнесла: - Один в стволе и девять в обойме.

Все замерли и уставились на нее.

Большой Босс прошипел: - Неблагодарный ребенок, ты жалишь исподтишка, как гадюка!

- Мое почтение, папочка, не пошел бы ты на хер! И еще добавлю несколько слов на прощанье.

Она двинулась к стеклянной двери, немного огибая стол. 

Краснорожий сделал шаг в ее сторону.

- Стой! Я выпущу тебе кишки просто так, для удовольствия, если вдруг тебе придет в голову мысль остановить лифт между этажей. Ну-ка дернись-ка еще, Эллери, дернись еще разок!

Он замер.

Она дошла до дверей и спиной открыла одну створку, держа беретту наизготовку.

- Я прямо мечтаю потратить один патрон, хотя бы для того, чтобы освободить человечество от таких как ты, папик, - сказала она, - Но понимаю, что ведь еще придется давать свидетельские показания перед Большим Жюри.

Ван Бюрен вышла, освободив двери, и стеклянная створка еще только качнулась, закрываясь, когда она со всех ног бросилась к грузовому лифту, дверь которого была предусмотрительно заклинена ею заранее при помощи какого-то стенда, она пулей пронеслась через холл офиса к служебному выходу, где была припаркована ее машина, - она неплохо подготовилась к тому, чтобы высказать руководству все и нанести сокрушительный удар клану Ван Бюренов. Она довольно улыбнулась: - Вам не собрать костей, мальчики. Нет, не собрать!

И курощение закончилось.

Примечание автора: О’кей, ребята, этот рассказ не меньше нуждается в комментариях, чем «Во мраке буфета», хотя, комментарии будут покороче. Мне кажется, что игра, в которую мистер Ерка играет с вами, заключается в том, чтобы показать вам нечто, а потом показать что-то еще, а потом дать чему-то совсем неожиданному проявиться исподтишка. Он вынуждает вас давать собственную интерпретацию того, что он рисует. Это, на мой взгляд, самое правильное искусство потому, что делает зрителя его участником или даже творцом. Противоположно тому, что делает с нами телевидение. (К слову сказать, я часто замечал, что телевидение подавляет в человеке любое проявление воображения. В противовес книгам, танцу, скульптуре, живописи, движущиеся на экране картинки заталкивают вас в клетку и запирают за вами дверь. Действительно, вам позволяют видеть только то, что сейчас на экране. Никакого несоответствия, никаких сюрпризов, никаких вопросов без ответа. Меньше и меньше слов, короче движение, фрагменты, схваченные камерой. Вами полностью манипулируют и вы уходите окосевшие и отупевшие). Работы мистера Ерки, напротив, заставляют вас шевелить мозгами. Видеть, то, что вы видите, потом видеть то, что вы едва замечали, потом то, что вы думаете, что видите, потом – то, что художник не показал вам. Итак, моя задача рассказать вам, что я увидел в этих картинах. Это мое видение в тот самый момент, когда я могу воскликнуть: «Вот именно это и заложено в этой картине!» Но после того, как вы ознакомитесь с моей интерпретацией, вы можете вернуться к работам мистера Ерки вновь и вновь и придумывать каждый раз новую историю. Видите, какая шикарная штука эта книга.

Но вот когда издатель стал демонстрировать всем эту книгу на ранних стадиях работы – в постерах, почтовых рассылках, каталогах и журнальных статьях – практически все указывали пальцем на эту картину как на символ всей коллекции. Это, вроде бы, самое необычно-фантастическое изображение. Круто! – повторяли все, - Какая крутая картина! – Машина-крокодил! Супер! И мне тут стало понятно, что если мы начнем распространять наши работы по отдельности, то именно эта будет той, в которую все издатели в первую очередь запустят зубы. Меня это разозлило. Я не знаю почему, разве что только из-за того, что это как-то опускало всю работу до обычного, предсказуемого уровня, что было недопустимо. Вот я и отложил пока написание именно этого рассказа. Я не написал его в первую очередь, и не написал во вторую, и в третью. В конце концов, я приступил к нему, он шел под номером шесть, но я решил не следовать тем сформировавшимся ожиданиям, которые загоняли в некие рамки мой рассказ и работу мистера Ерки.

Большинство рассказов в книге – интерпретация картин. Картина стоит на первом месте, и я как бы говорю: - Вот, что нарисовано на этой картине. Но не в этом случае. В этом случае история реалистична, а картина лишь символическое подражание истории. Я сделал так, чтобы несколько расшевелить вас. Разбалансировать ваше восприятие. Показать вам, что я не буду писать так, как вы от меня ждёте.

Примечание переводчика: интересная деталь - автор, всесторонне образованный человек, в этом рассказе допустил фактическую ошибку (я перевёл без ошибки). Оружие, которое достала дама из сумочки, автор обозвал "the Beretta 9-mm Parabellum". Однако, Люгер никогда не выпускался на Беретте, даже в репликах. На этот факт справедливо указал yamashita. Спасибо ему.

Сюзен

Этот ритуал повторялся каждый вечер с тех пор, как они повстречались. Босиком, слегка прикрытая пеньюаром телесного цвета, она подошла к границе тумана, берегу полупрозрачного марева, к самой кромке таинственной мги, которую она называла Чертоги Мрака.

Они провели день вместе, а когда наступил вечер, он отправился спать в одиночестве сюда, в свою старую видавшую виды кровать из фольксвагеновского трейлера, уютно ожидавшую его на южной опушке живописной рощи, в глуши которой они когда-то построили свой дом. Там, где зелень деревьев плавно перетекала в Чертоги Мрака (они были здесь всегда, эти таинственные волны тумана, которые, вздымаясь, закручивались в шепчущие что-то водовороты, а иногда из глубины чудились чьи-то голоса, умоляющие простить им какие-то грехи, или, хотя бы, немного облегчить непрерывные страдания), вот там он и соорудил себе ложе, поставив в изголовье старое бра из своей детской и потрепанный ламповый приемник, не умеющий ловить ничего кроме танцевальной музыки двадцатых годов. Обычно, он прихватывал с собой несколько любимых книжек и какие-нибудь свежие фрукты и так проводил каждую ночь в мире и спокойствии. Если не считать кошмаров. 

И вот, так же, как и каждый вечер в течение восьми лет, что пролетели с момента их первой встречи, эта очаровательная девушка босиком спустилась к кромке вечных туманов чтобы поцеловать его на ночь. Таков был их совместный ритуал.

Когда-то, перед тем, как предложить ей руку и сердце, он рассказал о своей проблеме. Пожалуй, даже не о проблеме, а о проклятье. Это нельзя было назвать мелкой неприятностью потому, что неприятность – это то, с чем можно смириться, как-то загладить, жить с ней, пока все само не уладится к всеобщему удовлетворению; нет, это никак не было «неприятностью», а, скорее, бедой, напастью, проклятьем, и он сказал ей всё с самого начала.

- Мои кошмары оживают, - признался он тогда.

Это признание вызвало долгий и ненужный спор между ними. Спор прошел все обычные стадии: добродушного препирательства, неверия, иронии, вдруг вспыхнувшей беспричинной злости (он ласково успокоил её), недоверия, конструктивной дискуссии с привлечением аргументов типа бритвы Оккама, затем последовали вынужденное согласие, очередной короткий период скепсиса, сменившейся доверием к его словам, и в итоге, она окончательно убедилась, что ей говорят правду. Да, это необычно, но его кошмары обретали форму и плоть в нашем мире, он порождал их своими снами. Все это было бы не так ужасно, если бы не одно обстоятельство.

- Порожденья моих снов убили и съели предыдущих четырех жен, - сказал он, приберегши самое неприятное напоследок.

И все-таки она вышла за него! И они были очень счастливы вместе, связанные необычайно прочными узами их благословенного союза. А для того, чтобы обеспечить безопасность (он ведь любил ее безумно), пришлось приспособиться ночевать в одиночестве, в старой фольксвагеновской кровати на лесной опушке.

И каждое утро он, проснувшись на свежем воздухе от нежного прикосновения первых лучей солнца, возвращался в их прелестный домик в самом сердце леса, заваривал чай, подогревал и намазывал маслом оладьи, а может, наполнял тарелку фруктовыми мюсли со злаками (а иногда овсянкой, чуть присыпанной сверху корицей или мелким тростниковым сахаром) и приносил все эти радости ей, пока она еще валялась в кровати с книжкой или смотрела «домашний магазин» по телевизору. Вот так, на протяжении всех восьми лет, она жила в абсолютной безопасности от этих ужасных чудовищ, которые были способны вмиг атаковать, разорвать и съесть всё, до чего дотягивались взглядом.

Он проводил все ночи на границе Чертогов Мрака, не представляя опасности ни для кого кроме самого себя. А вот как он смог обезопасить себя от своей ночной свиты, это было тайной.

Вот так они и жили все восемь лет. Каждый вечер босиком и в ночной рубашке она шла, придерживаясь устроенных вдоль тропы веревочных перилл – 27 тридцатифутовых веревочных концов были связаны друг с другом и вели от их жилища прямо на свет его ночника, и она приходила и дарила ему поцелуй на ночь. Они рассказывали друг другу о том, как счастливо жить вместе, как много в их жизни значит каждое мгновенье, проведенное рядом с любимым, а потом они опять целовались, и наступало время возвращаться обратно в дом. Дома она немного читала на ночь и спокойно засыпала. А там, в ночи, из тумана, прорываясь сквозь границу ужасного мрака, приходили чудовища, и рычали, и грызли друг друга в бессильной ярости, но никогда они не доберутся до Сьюзен, которая спит дома в безопасности и уюте.

И вот, сегодня, так же, как и каждый вечер с тех пор, как они повстречали друг друга, она шла, придерживаясь путеводных перилл, минуя сладкий, разносимый легким ветерком аромат разнотравья живых изгородей, проходя мимо что-то нашептывающих деревьев-великанов прямо к его ночному ложу. Там горел свет, и чисто вымытое яблоко уже лежало на стопке книг, ожидая его, а на подушке, там, где должна была быть его голова, осталась небольшая округлая примятость. И кровать была пуста.

Она пустилась на поиски и через некоторое время обнаружила его, сидящего у самой кромки тумана и смотревшего вдаль, в Чертоги Мрака. Он плакал. Собственно, она и пришла на звук его плача.

Она присела рядом, а когда он обнял ее, сказала:

- Я поняла, что принесла тебе несчастье. Не знаю почему, но сейчас я чувствую, что придя в твою жизнь я сделала её несчастной. Прости меня. Пожалуйста, прости.

Он покачал головой и, с трудом выговаривая слова сквозь слезы, прошептал: - Нет… это не ты…. Ты не понимаешь…

- Прости меня! - она продолжала просить прощения, не поняв, что означает его «нет».

Он, немного взяв себя в руки, смог вымолвить: - Нет, дело не в этом. Ты не поняла.

- Тогда, почему же ты плачешь?

Он помолчал немного, сдерживая опять подступившие слезы. В конце концов, все еще сжимая ее в своих объятьях, здесь, у Чертогов Мрака (которые на самом деле раньше назывались Краем Забвения), он тихо сказал: - Я оплакиваю те утраченные навек годы, что я провел без тебя, перед тем, как встретил тебя, это были годы моей жизни, проведенные зря; а теперь я с грустью понимаю, что впереди у меня осталось гораздо меньше времени, чем было и потрачено впустую в прошлом.

И вдруг, где-то там, в темных волнах туманной мглы, раздался вой ужасных порождений его кошмаров, но теперь в этом вое читалась скорее грусть отчаянья, чем ярость злобы.

Примечание автора: Мою жену зовут Сьюзен. Какие-то идиоты из писак, предположили, что эта сказка автобиографична. Они глупы, и вместо сердца у них бездушные камни. Это просто валентинка, простая и понятная. Обращение к солнышку на моем небе. Немного грусти об ушедшем времени. Первый опыт размышлений, так сказать, «мужчины в возрасте».

 Между раем и адом

Я как-то съел превкусный мусс за ланчем, а вечером того же дня, пытаясь открыть окно, начисто сорвал ноготь на мизинце правой руки, было мучительно больно, и кровь запеклась черным сгустком, а когда ноготь зажил, он стал расти неровно.

Вчера я восхищался какими-то недавно обнаруженными историческими фактами о мавзолее римского императора Андриана, и тут по почте пришла квитанция налога на имущество, из которой стало понятно, что государство нашло некую новую лазейку в законодательстве, и это позволило им поднять налог втрое.

Я приобрел новую эмалированную раковину, как раз такую, какой пользовалась мама на кухне нашего старенького дома, когда я был ребенком, такую пеструю эмалированную мойку голубого цвета, и теперь я каждый день могу мыть в ней руки; а сегодня позвонил мой давний товарищ и сообщил, что у него последняя стадия рака, и не мог бы я стать душеприказчиком его имущества и позаботиться о жене и двух детях.

Как-то одним прекрасным утром на прошлой неделе я, уютно устроившись на стуле с высокой спинкой, читал одну из последних книг по стереометрии, и книга объясняла все столь ясно и наглядно, что я наконец разобрался в этом непростом предмете после стольких лет безуспешных попыток, а пока я там сидел и читал, тысячи детей в десятках стран умерли от голода.

Я уже почти справился со старым заржавевшим замком на сундучке, который отец оставил мне после своей смерти, и уже тридцать лет я пытался открыть его так, чтобы не повредить инкрустированное дерево, и вдруг мне позвонили из полиции того города, где была похоронена моя мама, и сказали, что кладбище и погребальная контора, которые занимались похоронами, грешили двойной продажей участков, и останки моей мамы утрачены, выкопаны вместе с тысячами других таких же и отправлены на переработку в удобрения.

Я избежал соблазна переспать с симпатичной девушкой, которая хотела этого, но оказалась, что она замужем, и мой герпес тут же отреагировал на это резким повышением активности, и в этот раз был более злобен, чем когда-либо.

Я стоял в открытом поле и чувствовал приближение грозы, и тучи собирались над моей головой, и дождь омыл мое лицо приятной прохладой, а в это время в некоем шахтерском городке соседнего штата любящий муж и отец семейства скончался от хронического заболевания легких.

Я читал книгу, которая призывала меня быть свободным, открыто радоваться торжествующему разуму и сострадать другим, будучи сильным и достойным всего этого. А где-то горело здание библиотеки.

Я все еще не видел многого в этом мире. Я уже прожил очень долгую жизнь.

Примечание автора: Я написал этот рассказ в день, когда радио приносило ужасные новости о скотских поступках, которые совершали люди, и это достало меня до самых печенок. Я написал этот рассказ 4 октября 1993 года. Надеюсь, Ваш день был лучше.

Схрон повстанцев

В ходе очередной круглосуточной пытки захваченных книгопечатников-бунтовщиков (все, как положено: вырывали языки у мужчин и у женщин, отрезали руки по живому, выкалывали глаза печатным типографским валиком), в числе прочего, выяснилось, что типографский станок движения сопротивления Союза Читателей был спрятан в хозяйственном сарае для инвентаря на заброшенной ферме в Огайо. Вот тогда-то, наконец, мы их и достали. 

Так как я был тогда самым крутым, акулой пера в пуле журнализдов-событийников, мне выдали новый CT/PC TriVid (экспериментальная модель того года в линейке Sonycorp, иначе называемая «Проникатель»), и доставили на место событий когда боевой отряд Краповые Подошвы нанес удар по цели. Это было охренеть как круто – мое очко сжималось до дрожи в коленях! Перед нами были столбы пламени и летящие по воздуху части человеческих тел. Огонь пожирал живую плоть, и сначала как будто раскаленный воздух проносился по длинному туннелю, а потом было похоже на то, как потрескивают свиные туши, опаляемые на открытом огне.

Я просто смотрел моими синхронизированными глазами-видоискателями по сторонам, и Пенетратор сразу же передавал картинку прямо из мозга в сеть, по проводам и спутниковым каналам, в каждый дом нашего Североюжного континента. Я даже не замечал, что кожа на голове местами ободрана до крови, стекающей на фланелевую рубашку, которая уже намокла и прилипала к телу. Это был полный аншлаг! 

А после того, как от них остались только гребанные горстки пепла, каждая из которых легко уместилась бы в детском совочке, я вернулся с командиром отряда чтобы передать специальный репортаж («Североюжные легионеры возвращаются. День первый – не повторяется такое никогда»). Шоу начиналось общим вступлением и аналитикой, подготовленной военкорами, затем шло полдюжины специальных коммерческих блоков от Макдоннел Дайнинг, Троян Суперсликс, Олл-сат Ченелз, нескольких автопроизводителей, а также немного обычной социальной блевотины, в которой руководство призывало деток настучать на соседей, если у них случайно сохранилась какая-нибудь печатная продукция… в общем, все это удачно готовило зрителя в нужном аспекте к нашему документальному шоу.

Актеры, которых отобрали на роли книгопечатников, наводили ужас на аудиторию. Они все время бубнили о чтении, о том, как нужны нам книги, о том, что иначе мы все превратимся в глупых животных из-за того, что невежество закрепится на генетическом уровне. Это была одна из лучших групп поддержки за последние несколько месяцев. С их участием шоу шло как по маслу. Рейтинг моих реалновостей вырос больше обычного и стал как у Нильсена, в 3.55. Пока я стоял там, проигрывая все, что сохранилось в моей голове, я отчетливо слышал шелест кредиток, слетающихся на мой швейцарский счет.

В итоге, это все стало соломинкой, сломившей спину верблюду, и книгопечатники ушли в подполье, да и мало их осталось. А наша цивилизация, как вы теперь знаете, очистилась и стала совершенной, а я сейчас Заслуженная Акула Пера журнализдского пула, и Патриархи Североюжной Республики, в знак уважения ко мне, и в ознаменование того вклада, что я внес в победу в Читательских Войнах, подарили мне тот типографский станок.

Теперь, уважаемые экскурсанты, в десятую годовщину победы, я рад продемонстрировать его вам.

Это, конечно, не заброшенный сарай в Огайо, но, я полагаю, вам понравится, как я его пристроил. Вот сейчас мы откроем дверь… извини, родная, не думал застать тебя на биде.

Ну-ка, поздоровкайтесь, хлопчики!

Каждому своё

Он сидел и ждал. Слепой вот уже как пятьдесят лет, сейчас он просто сидел и ждал. А еще он прислушивался. Он привык доверять слуху и становился в этом деле всё опытнее и опытнее с того дня, как лишился зрения при пожаре, когда ему было всего тридцать семь. Он ждал прихода смерти.Ждал потому, что чувствовал, что в свои восемьдесят пять стал почти не работоспособным, чувствовал, как ослаб его восьмидесятипятилетний организм, как в восемьдесят пять стали угасать силы, как неотвратим гнет надвигающегося холода. В полной темноте прожил он полвека, и темнота эта стала привычной. Слух и тактильные ощущения давали ему полную информацию об окружающем мире. Он был доволен собой. Жизнь прошла достойно. Он занимался работами по дереву. Делал игрушки для детворы. Видел восхищение тех, кто приходил к нему и получал немного радости, воплощенной в этих маленьких деревяшках. Он сидел и ждал. Когда думалось о близкой смерти, немного боялся. Куда его заберет смерть? Он прекрасно знал свою мастерскую, изучил каждый дюйм здесь за пятьдесят лет жизни. Но куда его заберет смерть, было не понятно. Поэтому он боялся. 

Он слышал всё вокруг. Слышал всё, но ничего не видел.

Шепот пламени свечи, меняющего форму и цвет, танцующего во многообразии оттенков. Звук пламени, которое принимало извивающиеся формы женской фигуры. Звук пламени, закручивающегося в неземную бабочку, сначала красную, затем желтую, потом проходящую тысячи оттенков чёрного цвета и, в итоге высверкивающую серебром, как миллионы звезд на небе. Звук пламени, отправляющегося на покой и грезящего о далеком предке - огне, в котором рождались звёзды.

Звук металлической защёлки.

Звук надраенных чашечек звонка будильника.

Звук тянущегося времени, замирающего в дереве.

Звук любимого шила, и менее любимого тигля.

Звук ключа к знаниям, отпирающего в сознании замки искренности. Звук ключа безысходности, отпирающего в сознании замки ложной гордости и напыщенности. Также и остальные ключи, и их звучание. По желанию, можно было слышать каждый по отдельности.

Звук отглаженной стрелки на брюках, рассекающей воздух.

Звук пылинки, случайно попавшей в плен между стеклом и пробкой, вставленной в горлышко бутыли с вином; пылинку сдавило так, как когда-то прессом сдавливало виноградины, которые сейчас покоились на дне бутыли. Пылинка протестовала, и от этих звуков виноградинки просыпались.

Звуки здоровья и отличного самочувствия, что раньше гостили в его дряхлеющем теле, а потом улетучились, как воздух из проколотого воздушного шарика. 

Немузыкальный шелест шерстяной кофты, трущейся о накрахмаленную рубашку. 

Звуки броуновского движения, роста, неаккуратности, продажности, забивания гвоздей, выпадения собственных волос (и сморщивания кожи на голове), метафизики, распухания, отваги, нарушения клятв, подозрений, пустых фантазий, увеличивающегося тимуса, и множество других звуков, вгоняющих в нервную дрожь.

Он слышал все звуки мира, те, что были внутри него, и те, что были миром вокруг. А сейчас он с ужасом ждал того последнего, самого страшного звука – звука смерти, которая придёт за ним и заберёт в такие места, где он не сможет ориентироваться потому, что не знает, как расставлена там мебель.

Он опасался ободрать коленки. Набить синяков и шишек. Опасался, что может споткнуться, упасть и сломать нос. Боялся неожиданных близких звуков. Боялся острых предметов, что режутся, когда к ним протягиваешь руки наугад. Он боялся прихода смерти вновь и вновь.

Он сидел и ждал. Будучи слепым уже пятьдесят лет, ждал и прислушивался.

Но было и то, что сдерживало его страх, - это была музыка, приятная музыка, которую он слышал, и которая всегда пела в нем на фоне всех остальных звуков, и она уверяла его в том, что все кончится хорошо. Слабая, едва различимая музыка сопровождала его все восемьдесят семь лет, он слышал ее во сне и наяву, внимательный или рассеянный, сосредоточенный на других звуках, или открывающий свое сознание одновременно для всего, что слышалось вокруг. Эта музыка, звучащая фоном, была всем, что у него теперь осталось, и она предлагала ему не бояться. Но он всё же боялся.

И чем ближе был миг прихода смерти, тем громче звучала музыка, и становилась главной темой, единственным, что он слышал, и стало понятно, что вся его слепая жизнь была подчинена ритму этой бесконечной музыки, которая была песней смерти.

И он отдался ей, выстукивая этот ритм, и покачивая головой ему в такт, а когда мелодия достигла кульминации, он понял, что теперь может не только слышать…

Но и видеть.

Вызвездило

- Знаете, на небе не всегда была всего лишь одна луна, - вдруг заявила женщина, которая, похоже, была самой старой и мудрой из всех живущих сегодня на нашей уставшей от глобального перенаселения, покрытой сеткой морщин, старушке Земле. – Та, что мы называем Луной, она была на своем месте, но были еще и семь других. На круг выходит восемь. В те времена.

Де Берио, который претендовал на происхождение – не прямое, но бесспорное -непосредственно от Марко Поло (и уж заодно, от Джо Луиса и принца Сиддхартхи, великого Просветленного, известного также как Гаутама Будда), соорудил на своей тарелке аппетитную кучу из лапши с кунжутом и хрустящей говядины под мандариновым соусом, после чего бросил взгляд на старушку, лицо которой было покрыто такой густой сеткой морщин, что походило на только что высушенный и неотглаженный лист пергамента. – Ну, и чё как? – буркнул он, набив полный рот вкуснейшими яствами китайской кухни.

- Восемь лун. Эту мы называем Луна, а семь других назывались: Весельчак, Засоня, Простак, Чихун, Ворчун, Сакко и Ванцетти. Все кроме Луны были уничтожены одновременно с Содомом, Гоморрой и Ёндок-Барроном. К вашему чёртовому сведению, я должна заметить, что далеко не всё вообще уцелело на Гондване. Истребили немногих оставшихся грифонов. Дьявольски жаль. Немного своенравные, несколько капризные, подловатые создания, но им не было конкурентов в подводной охоте. Чертовски жаль.

Ди Берио вскрыл вилкой – он решительно отказывался возиться с палочками для еды - баночку со сливовым соусом, поковырялся там и засунул вилку за щеку с таким видом, как будто он собрался сидеть так до морковкиного заговения. Процедил лениво: - Ёндок-Баррон?

Старая ведьма с двойным подбородком утвердительно кивнула.

- Ну, Содом я знаю, - сказал де Берио, - Гоморра там всякая… А про Ёндок-Баррон что-то не слыхал ни разу.

В его наглом взгляде сквозило высокомерие.

- Все три города были стерты с лица земли в одну ночь, - пояснила старушка, - Просто не повезло. Постфактум, я предполагаю, что к Ёндок-Баррону никогда не предъявляли таких претензий как к Содому и Гоморре. Это было очень интересное место, поверьте. Его построили в кратере и вокруг кратера гигантского спящего вулкана. Впечатляющее место! Дома возвышались ряд за рядом, а светились как огромный канделябр, полный свечей, зажженных в день памяти Франца Кафки, - неописуемая красота. Лучи света струились прямо из кратера, и эти зажженные огоньки в домах – они загорались и гасли, загорались и гасли по всему склону горы. От этого зрелища захватывало дух. Можно было смотреть не отрываясь. Это было великолепно!

- А ночью он исчез, и всё, что можно было увидеть – лишь то, что там, на другом берегу Моря Змей, на горизонте, в пламени погибал Содом. Понятно вам? А вскоре после того, как от Содома остался лишь тлеющий пепел, и Ёндок-Баррон исчез с лица земли. Это была большая потеря.

- И остальные семь лун тоже были уничтожены, - резюмировал де Берио, пережевывая пельмень с креветками. Было ясно, что он не верит ни единому слову.

- Уф, - вздохнула мудрейшая и старейшая из живущих. Она не стремилась никого ни в чем убеждать, а просто понимала, что то, что она знает – правда.

- Действительно, уф, - согласился де Берио. У него это прозвучало как вздох облегчения после обильной трапезы. – Таки вы говорите большая потеря?

- Вот ты, я надеюсь, знаешь, что мы потеряли с уничтожением Содома и Гоморры, - сказала старая добродушная ведьма, - Знаешь, я надеюсь.

- Нет, расскажи мне, - ответил де Берио, - я плачу́ за все и, думаю, могу за свои деньги рассчитывать на интересную беседу.

- Что ж, Гоморра была последним местом, где существовали навсегда утраченные некоторые черты человеческого характера, - начала она, - Я полагала, ты знаешь об этом! Когда Гоморра исчезла, вместе с ней исчезли смешнивая лепность, стволонизм, гладиология, обнискрепие, складкость, и даже стадумие. Сегодня на Земле не осталось и следа ни от одного из этих качеств… полагаю, ты видишь, к какому ужасному результату это привело. Почитай газеты. Послушай новости по радио. Все было бы совсем не так, если бы сохранилась хоть крупица мнемотвердия.

- Содом... Ну, что касается Содома, то он был кладезем сексуального разнообразия. Нет, не то, чтобы просто какая-то клубничка, а всеми забытые самые сладострастные 355 поз, понимание, как правильно пользоваться пальцами ног, оргазм от взгляда, голоса... Вообще все! Ух! Теперь мы остались всего лишь с парой-тройкой естественных отверстий и небольшим участком слизистой. Это большая утрата.

Де Берио удивленно пялился на старушку. – Ну а Ёндок-Баррон? Что мы потеряли с гибелью этого города света, стоящего на вулкане?

- Не понимаете, нет? – спросила ведьма, и взгляд ее стал печален.

- Нет, - ответил де Берио, утирая губы салфеткой.

- Ну что же, - сказала старушка, неожиданно моргнув небольшим круглым глазом, расположенным прямо в центре лба, над переносицей, - Если вы ничего не помните, что толку сокрушаться?

А в её улыбке и во взгляде читалась бесконечная жалость к этим несовершенным существам, рядом с которыми ей приходится жить.

Инквизиция

Скорбь, Шут и Смерть входили в Сады, где Великое Око Правосудия отражалось в прозрачном янтаре вод таинственного пруда. Они были назначены членами трибунала Инквизиции. Появившись из-за лабиринта живой изгороди, который теперь заменял кирпичную стену, Смерть яростно заскрежетала своими превосходными зубами.Скрежет зубов был вызван тем, что проклятая обслуга Садов не сменила подгнившие прокладки в водопроводном кране Источника Леты, и Смерть скрежетала зубами из-за того, что до неё уже доносились капающие звуки подтекающей воды, и совсем не радовала перспектива находиться здесь, в Садах, и всё время слушать эту капель. В перечне семи Причин, которые лишали Смерть её силы, звук капающей воды (раздражающая капель, пытка водой) находился на третьем месте.

Шут подхихикивал под зубовный скрежет Смерти. Смерть презирала Шута, и это было в полной мере взаимно. Шут ненавидел Смерть, и даже как-то сподобился заняться анальным сексом с самой уродливой из ее дочерей только для того, чтобы позлить костлявую. Во всем пантеоне Шут пользовался репутацией самого подлого, самого противного, капризного из всех Сущностей. Облегчающий Страдания и Избавляющий от Мук давно махнули на него рукой, в буквальном смысле очистив себя этим от скверны. Они исчезали из реальности, как только Шут показывал там свой нос.

Самой замкнутой, рассудительной и уравновешенной личностью во всей троице была Скорбь, которая втайне гордилась тем, что обладала доблестью, была старательной во всем, осторожной и объективной. Она была мертвенно бледна, но чувствительность не была ей чужда, она была одинока (разумеется), но полностью осознавала все тяготы Человеческого Бытия, и это было (разумеется) основным фактором, когда она выносила решения, как глава трибунала, часто назначаемая на этот пост при формировании очередного состава Инквизиции. По правде говоря, она была удручена тем, что на предстоящих слушаниях придется находиться рядом с этими двумя развратниками. Она знала, что эти не будут вникать в суть дела, а только перебраниваться между собой в постоянных нападках друг на друга, взаимных оскорблениях до тех пор, пока кто-либо не одержит верх. Может быть, Смерть махнет косой, чтобы пустить Шуту его рыбью кровь, а может тот доведет Смерть до безумия постоянными унижениями и злобными нападками, которые вечно сыпятся из него как из мешка. Скорбь хотела бы иметь возможность отказаться от этого заседания. Но она была героическая тётка, и если более не на кого было возложить эту великую миссию… что ж, она всегда становилась крайней после того, как пост был предложен остальным. 

Это дело было из разряда любопытных.

Погруженная в беспамятство ожидания на 231 тысячу лет в таинственном пруду, обездвиженная в прозрачном лоне янтарных вод, тщательно охраняемая Великим Оком Правосудия, ждала своей участи уродливая Последняя Надежда. Она была действительно, фактически, вне всяких сомнений страшнее даже самой безобразной дочери Смерти, чей неприкрашенный лик, явленный перед чашкой Петри с исходной биомассой, породил из этого материала крокодилов и гиен. Последняя Надежда выглядела еще менее приятно, и сейчас томилась в заточении под прозрачными янтарными водами таинственного пруда, ожидая, когда Инквизиция задаст вопросы, проведет судебное следствие, обсудит выявленные обстоятельства и вынесет свой вердикт.

Последняя Надежда появилась на свет, была порождена отчаянным желанием положить конец всем жестокостям, что творились во время правления династии Птолемеев. Это были (разумеется) тщеславные, глупые, эгоистичные персонажи, и Последняя Надежда была приговорена немедленно и однозначно. К пруду.

И вот, наконец, они пришли, члены Инквизиции. Пришли, чтобы садиться и вставать с кресел, колебаться в раздумьях и напускать на себя томный вид, наклоняться вперед и пристально вглядываться в подсудимого, и, может быть, так потратить вечность на разбирательство дела.

Скорбь слышала, как Шут и Смерть возятся за ней: один толкался локтями, в то время как другая пыталась дать ему пинка. Скорбь повернулась к ним и попросила: - Мы держим в руках судьбу этого разумного существа. Давайте будем серьезнее.

- Сопля зеленая, - сказал Шут.

- Дерьмо собачье, - огрызнулась Смерть.

- Вонь подрейтузная, - продолжил Шут.

- Жопа с ручкой, - не оставалась в долгу Смерть.

Скорбь обратила свой взгляд на серое, отнюдь не смеющееся небо над головой и печально вздохнула. – В результате тщательного рассмотрения дела по существу, - начала она речь, - Я, председатель трибунала Инквизиции, согласна с мнением моих коллег – Сущностей в том, что данная Последняя Надежда заслуживает второго шанса на существование. Так решено. И да будет так.

И тут Последняя Надежда во всем своем уродливом облике выпрыгнула из пруда и скрылась в лабиринте живых изгородей, стремясь скорее явить себя в нашем мире, который так отчаянно жаждал ее для того, чтобы отвергнуть опять.

Смерть и Шут несколько опешили и уставились на своего председателя. Скорбь стояла, распрямившись во весь рост, гордо выставив из-под монашеского капюшона подбородок, и наслаждалась своей вновь проявленной доблестью. Героизмом!

А в канцелярии офиса Главного Казначея, в конце протокола заседания по данному делу, появилось примечание: «Обоснованное решение. Героизмом не считать».

Под покровом дюн

Что ж, я вижу, ты нашел мое убежище и опускаешь мне на голову бадейку с нитроглицерином, и как только она ударится о дно моей уютной мастерской, от меня останется… как бы так выразиться, чтобы не затронуть ненароком твою деликатную анально-удерживающую натуру… ничего не останется, так сказать, ни этого самого дна, ни покрышки.*

Ничего больше.

Но ведь и ничего меньше.

Ты хочешь дать мне понять, что пощадишь меня, если я чистосердечно раскаюсь и отрекусь от всего. Скажи, какое значение теперь имеет чистое или грязное у меня сердце, а, равно как и любой другой интересный орган моего тела? Я тебя спрашиваю!

Совершенно верно, сэр (или мадам, как там тебя на самом деле), я – хитрожопый наглец. Или, как это называлось в старые добрые времена, - умник. Удачливый парнишка. Всезнайка. Выскочка. Заноза в заднице. Оля-ля!

Если говорить по-серьёзке по поводу чистосердечного, то я скорее пукну в сковородку с раскаленным растительным маслом, чем раскаюсь в чем-либо. Ты собираешься расправиться со мной любым путем, но я, по крайней мере, осознаю, что сохраняю чувство собственного достоинства в своей дерзости вплоть то того самого момента, когда ведро опустится и от меня не останется ничего. Ты можешь смести меня с лица земли, но я все еще могу дразнить тебя в надежде, что твое дерьмовое терпение лопнет.

Я лучше сгорю в огне как Джордано Бруно, чем буду пресмыкаться и ползать на пузе как Галилей. Даже не пытайся понять это, ты, невежественный болван, это сравнение не по зубам твоему интеллектишке. Кто такой Вольтер, ты тоже не знаешь. Не стоит уж говорить о Леонардо да Винчи, Константине Багрянородном, Игоре Стравинском, Платоне и Карле Марксе, об У.К. Филдсе. Все великие люди. И все закончили однова – ни дна, ни покрышки.

И вот что я тебе скажу, дрочила. Я скажу тебе, что означает то, что ты увидел в моей мастерской. И какая чертовски замечательная эта мастерская! Здесь, под покровом песчаных холмов, где ты никогда не нашел бы меня, если бы я от жадности не принялся исследовать сразу две новых базовых элементарных частицы за одну неделю. Теперь я корю себя за излишнюю суетливость. Я должен был бы удерживать их отдельно, выпускать по одной в неделю, и никаких следов. Но нет, пришлось и создать и выпустить в мир две в течение одной недели, - я-то решил, что лишу тебя возможности напасть на мой след, если синтезирую одну в понедельник, а вторую – в пятницу. Но ты выжидал, следил за мной, и не прогадал, черт рогатый!

Вот так вот, вертихвостый. Вот чем я тут занимался.

Я создал его величество Случай, а потом создал Удачу. А потом присовокупил игральные кости и шахматы, чтобы этим двоим, было, где разгуляться.

Я создал Время и боль в натруженных ногах, что приходит к ним со Временем. А еще патоку, чтобы она лилась медленно, наперекор Времени.

Аромат кофе, моего кофе, и вкус лобстеров из штата Мэн, обжаренных в масле, а также премерзкий звук перочинного ножа, когда он режет сухую деревяшку. Я изобрел тот специфический Свет, который видно, когда смотришь в микроскоп, и тот Свет, пятнышко которого можно заметить, заглядывая в пустую курительную трубку, а еще - тот Свет, что окрашивает сумерки в голубоватую дымку, и это как-то примиряет человека с окружающим миром, хотя бы, на несколько минут. 

Здесь я создал Основы Мира, и придумал Йодль и Летний Бриз, которые как бы приглашают симпатичных девушек распустить волосы и покачивать прелестными головками в такт музыке. Спорт и начальство, озорной взгляд котенка и свежевыжатый апельсиновый сок.

Все это и многое другое.

Я прожил здесь, под дюнами, вечность, и рассказывал людям больше, чем мои предшественники, и завоевывал сердца и разум тех, чьи души и сознание ты ежедневно опутываешь паутиной и хоронишь под слоем грязи. Это была бурная жизнь, но я заплатил все свои долги.

Давай, давай сюда свое ведро, орясина!

Я уже надел свои сапоги-скороходы. Пну твое ведро так, что звон пойдет. А когда я уйду в страну вечной охоты, можешь попробовать поискать там, у скал, моих учеников. Если прислушаешься, то услышишь, как они насвистывают за работой. Каждый из них – настоящий мастер своего дела.

* Примечание переводчика: Я не совсем корректно передал игру слов в этой рассказке. Выражение "to kick the bucket" можно перевести тысячей способов: "сыграть в ящик", "протянуть ноги", "откинуть копыта" и т.п. Но когда этот самый bucket нарисован на картине и является центром композиции, - я могу только kick the sence of it. Поэтому в ведре появился нитроглицерин, обладающий, как известно, бризантными свойствами. ИзвЕните.

Безмолвие

Это – церковь, возведенная на мощах твоей трусости. Безмолвие на кафедре – это то самое безмолвие, которым ты отвечал на призывы о помощи. На карнизах этого святого строения – следы друзей, в судьбе которых ты не принял участия в критическую минуту. В темных покоях, куда ведет витая лестница, истлевают лики любимых, которым ты изменил. Там твоя мать, а тут твой отец, они покинули этот свет, не вкусив в полной мере счастья и покоя. Здесь – алтарь твоих упущенных возможностей. Нет священника, нет певчих, нет прислужника, нет прихожан. Это – приход для одного. Ты будешь молиться здесь все оставшиеся дни, а ночью твоя коленопреклоненная душа будет отбивать поклоны на битом стекле в углу.

Тьма на реке

Мои мысли замирают в страхе, все живое во мне сжимается от ужаса перед неизвестным. Кровь стынет в жилах. Артерии почти непроходимы из-за сгустков и тромбов. Сердце лихорадочно бьется. Боль в мышцах. Кости стали хрупкими. Мои глаза поблекли, и я понял, что получил последнее предупреждение о том, что тьма опускается на реку света. Я уже с трудом поднимаю тяжести, плечи ноют из-за воспаленных суставов, кожа на руках огрубела и потрескалась. Безжизненный, ждущий неизвестно чего, трясущийся от страха неизвестности, я знаю, что наступит завтра, и придут новые немощи. Тьма опускается на реку света. Я достиг зрелого возраста. Вот что оказывается такое - стать взрослым. Если бы знать раньше, я бы так не подгонял время.

Райский уголок

Это был дар ему, идеальному мужчине.

Из пустынных переулков и задворков своей жизни, застрявших в памяти беспорядочным разнообразием, она взяла всю силу любви, на которую только была способна и создала маленький дворик вне всяческой красоты, покоя или фальшивой страсти. Дворик, открывающийся исключительно взорам отчаяния и безысходности, тщательно взлелеянными её долгим одиночеством.

Стены её жизни давно были разрушены и упокоились под годами измен, интрижек и других подобных греховно-легкомысленных выходок представителей сильной половины человечества. Камни, которыми были вымощены тротуары её дней, покрылись скользким осадком лжи, обманутого доверия и грязных рук, что касались её. Лестницы её снов вели лишь в пустые комнаты с неокрашенными стенами. Переулки её прошлого были темны и отдавали затхлым запахом безнадежных фантазий, что никогда не станут реальностью.

Но она ухитрилась сохранить маленькую часть себя – райский уголок, виднеющийся в арке последнего выхода. Сад, где покоятся зародыши её лучших чувств и грез.

Она лелеяла этот райский садик на протяжении всей своей юности, молодости и в зрелые годы. Теперь он стал таким, каким она всегда хотела его видеть: каждый цветок растет, и каждый камешек занимает свое правильное место в окончательной композиции её воображения.

Она выставила эту картину (вы видите её перед собой) на продажу.

Она укрепила эту картину на стене в самом центре торговых рядов.

И сейчас ждет, чтобы пришел Он.

Из всех драгоценных сокровищ и редкостных яств, представленных на этом рынке, дар её любви – самый ценный и уникальный товар.

Сейчас она ждет. Ждет пока еще не очень долго.

Вот доллар. Этого хватит на автобусный билет и одну гвоздику. Садись на 7 маршрут, он идет к остановке под названием “Das Paradise”. Удачи!

Срочная доставка

Уведомление о срочной доставке:

Отправитель: UPS, головной офис, Канзас Сити, штат Канзас.

Получатель: Мисс Дороти Гейл, Палас отель, номер 402, Емеральд Сити, Оз

На: срочная доставка в течение суток

Настоящим доводим до Вашего сведения, что Ваша заявка от 19 апреля получена. Подробности доставки товара соответствуют указанным в факсимильном сообщении, датированным тем же днем. Тем не менее, требуются уточнения. Не представляется возможным осуществить срочную доставку как в адрес Миссии «Сан Ксавьер дель Бак», так и в адрес Протестантской церкви Личбурга, Вирджиния. Также, в рамках оказываемых нами услуг, отсутствует возможность разыскать в прерии двухэтажный домик фермера, а равно и существующий в природе Деревянный Дом сельского типа за номером 1800 или около того. С целью наиболее полного удовлетворения Ваших пожеланий типа «Разыщите мне этот чертов дом сейчас же! Бобик еще не сдох, он просто без сознания!», мы взяли на себя смелость вернуть в Ваш адрес с условием самой срочной доставки следующий груз:

Трехтонный амбар с сеном, крытый соломенной крышей – 1 (одна) штука. 

Оплата с вашего счета Мастеркарт, срок оплаты – три месяца.

Надеемся на дальнейшее плодотворное сотрудничество с Вами по любым вопросам срочной доставки грузов.

С глубоким уважением,

UPS

Смутьяны

Друг за другом, каждый по очереди входил в уменьшающееся здание церкви, излагал свою просьбу, вставал, поворачивался налево, шел по тропинке, заботливо прометенной кем-то в опавшей листве, и шаги звенели на аккуратно уложенном булыжнике, а путь лежал под горку, к южной стороне церкви, где темнел лес.

Оттуда, из голой осени леса, отчетливо доносились звуки рояля - несколько аккордов в стиле Эрролла Гарнера, а затем - пронзительный вопль, за которым следовал странный булькающий звук, как будто кто-то выпускал воздух из шланга прямо в воду, и тишина окутывала окрестности. А здание церкви немного уменьшалось в размерах.

Наступала очередь следующего: кто-нибудь из толпы прохаживающихся, просто стоящих, коленопреклоненных, слоняющихся в ожидании между припаркованных автомобилей, колясок, экипажей, должен был войти в двери, из которых бил яркий свет, и все повторялось заново. Точно так, как в предыдущий раз, в точности так, как много раз до этого. И с каждым разом церковь становилась все меньше.

По большей части это были мужчины преклонного возраста с опухшими от старости суставами и выцветшими голосами. Когда они все собрались перед собором, их было более трех сотен человек. По мере того, как их ряды таяли – каждый входил, показывался на миг, поднявшись с колен, выходил куда-то влево, мимо южной стены в лес, а потом все повторялось – таяли и размеры некогда грандиозного культового сооружения, и уже потолочные своды были едва ли более чем в двух дюймах над головой мужчины среднего роста. Возникал вопрос: кто из пяти оставшихся должен будет первым пригнуть голову при входе.

Сесил приехал последним. По дороге из города он проколол колесо, а запаска в его стареньком паккарде никуда не годилась. Он все-таки справился с ремонтом и теперь терпеливо ждал, пристроившись в самый конец очереди.

Всего лишь четверо страждущих осталось перед ним, когда он всерьез забеспокоился. По какой-то причине, которую он сам себе с трудом смог бы объяснить с точки зрения здравого смысла, он почувствовал, что его терпение вот-вот лопнет. Он всегда презирал тех, кто вел себя таким образом в обществе, он сам не понимал, как он может мириться со своим поведением подобного рода, но он должен был опередить этих четверых! А уж коль им это не понравится, ну что же, это будет отвратительно, но он не собирается печалиться по этому поводу, или вообще задумываться над этим, или хоть дать этому какое-то объяснение. Не собирается объяснять это ни им, ни себе, ни Господу, никому. Он пройдет первым!

И он сделал это.

Он протиснулся мимо троих коленопреклоненных джентльменов, полностью игнорируя четвертого, который стоял чуть левее, наклонясь немного вперед, и только собираясь опуститься на колени. Он обошел их всех, бормоча: - Сейчас пойду я. Мои просьбы не могут ждать. У меня шина едва держит воздух в моем авто.

Оказавшись внутри, он сделал всего пару шагов и тут же оказался прямо у распятия перед алтарем (дело в том, что всего пары шагов уже было достаточно потому, что более трехсот посетителей успели побывать здесь, и это существенно повлияло на размеры, ранее довольно внушительные, самого собора, притвора, поперечных и продольных нефов, ризницы, колумбария, алтарной части, боковых приделов, прочих, с точки зрения переводчика, архитектурных излишеств, коих в оригинальном тексте тьма, и великолепного алтаря). 

- Вот что я скажу Тебе, - затараторил он, складывая перед собой свои коротенькие ручонки с пальцами-сосисками, уютно устраивая их на лацканах двубортного пиджачка своего лучшего воскресного выходного костюма. – Я скажу Тебе, если позволишь, что весьма недоволен тем, что Ты дал столько власти этим бандитам из дорожной полиции, ну, тем, что носят эти отвратительные яркие оранжевые жилеты. Дай такому человеку, или хоть любому такому нормальному человеку, властные полномочия, любой символ власти, и он всенепременно сойдет с ума от непреодолимого желания тут же останавливать машины все подряд. Я думаю, это была очень плохая идея. 

- А еще я, - продолжил толстяк, - Еще я очень даже в курсе того, что происходит с вкладышами от жвачек. Не думай, что я не знаю об этом. Очень даже знаю, поверь. Не рассчитывай, что если я стал взрослым и не покупаю их больше, то я не вижу, что произошло. Пластинка приличной жувачки с коллекционной карточкой-вкладышем всегда стоила пенни. Потом цена выросла до пяти центов, но с этим еще можно было мириться, потому что ты получал один вкладыш и одну жевательную резинку. 

- Теперь вкладыши продаются целыми упаковками. Без жвачек. Совсем без жвачек. Получается, что Ты отвратил тех детишек, что бывало обменивались вкладышами, в сторону собирательства сумасшедших коллекций. Теперь они хотят только собирать, прибирать к рукам, присваивать. Они не любят вкладыши. Потому что теперь их не за что любить.

Он задумался на секундочку о том, все ли он сказал, что хотел, исчерпан ли перечень просьб к Господу. Пока он говорил, чувствовалось, что церковь над головой уменьшается в размерах. Повернувшись с тем, чтобы покинуть это сжимающееся святое сооружение, он вдруг неожиданно остановился, бросил мимолетный взгляд наружу, в черноту ночи, отметив про себя, что те четверо все еще стоят на коленях и ждут своей очереди, затем, неприятно скрипнув туфлей на правой ноге, повернулся обратно к яркому свету, что исходил от алтаря и добавил: - Все-таки, арфа – слишком сложный инструмент, чтобы получить от его звучания представление о загробном мире. А вот еще Виктор Матуре - не такой уж выдающийся актер, даже несмотря на то, как он играл сам себя в «Погоне за лисом».

Откуда-то сверху, из-за мерцающего света алтаря, послышался ласковый, но, тем не менее, мужской и исключительно властный голос: - Ваши просьбы услышаны и учтены. Они зарегистрированы и обработаны. Благодарим вас за участие.

Сесил повернулся вокруг себя, степенно кивая головой, как бы говоря себе: «Да, да, мои просьбы услышаны. Важное дельце я обтяпал».

Он вышел на воздух и бросил взгляд на четверых оставшихся, бормоча себе под нос: «Надеюсь, парни, у вас получится лучше меня. Вас ведь всего четверо и осталось». А церковь тем временем продолжала уменьшаться и после его выхода.

- Всем до скорого!, - попрощался он, повернулся налево, побрел, с трудом переставляя ноги по булыжникам, которыми была вымощена чисто выметенная дорожка, и вскоре скрылся в темном безлистном лесу.

Несколько аккордов из Artistry Jumps - композиции Стен Кентон Орчестер, но исполненной в манере Эрролла Гарнера, вопль, бульканье воздуха в дырявом шланге под водой (или, может быть, это кровь хлынула из перерезанного горла), - и опять полная тишина в ночи.

А церковь все уменьшалась.

Это была гонка до последнего, до финишной черты.

И концы в воду

Микеланджело Буонаротти в свое время собрал всех критиканов от искусства у своего пруда. Долгих двадцать лет он задумывал и устраивал необходимый для этого антураж. Все находилось в центре ухоженного садика с аккуратно подстриженными кустами лавровишни, а декоративным оформлением служили заросли морозоустойчивого аронника (Arum italicum Pictum) с прелестными зелеными листьями в белую прожилку.

В самой глубине зарослей стоял большой округлый куст, выстриженный так, что перед зрителями представали грандиозные человеческие фигуры, вставшие в круг и взявшиеся за руки. Как будто высеченные из камня со всей возможной тщательностью в деталях, высились образы Сиддхаттхи Гаутамы, Конфуция, Элохима, Морония, Пророка Мухаммеда, Иисуса из Назарета, а также многорукие и многоногие Вишну, Шива, Кали, Брахма, Кришна и Индра.

Когда кто-нибудь совершал необходимые действия (можно было на выбор ущипнуть за нос Морония, пнуть Назаретянина, пощекотать пупок Кали, или сделать что-нибудь еще в том же духе), круг распадался в соответствующем месте, руки статуй размыкались, и в центре композиции в земле появлялось овальное отверстие. Теперь можно было зайти внутрь круга, подойти к провалу в земле и увидеть каменные ступеньки витой лестницы, ведущие куда-то вниз и постепенно исчезающие в темноте. Если спуститься по этим ступеням, высеченным в твердом известняке, то, достигнув конца лестницы, можно было попасть на другой, нижний уровень этого сада растительной скульптуры, тайный уровень, оказаться на котором можно было только таким путем.

Лестница заканчивалась в зарослях лавровишни, и в густой листве была накрепко приколочена надпись на библейской латыни, которая гласила:

NUGAE FACIUNT PERFECTIONEM ET PERFECTIO EST NULLANUGA!

Это было именно то место, куда Микеланджело и привел критиков.

Пруд был абсолютно чист, и сквозь прозрачное серебро водной глади были отчетливо видны прозрачные корни растений, которые великий художник сплел в форме кровеносной системы, бросая своеобразный вызов одновременно миру богов и простым смертным. Детская игрушечная лодочка поплескивала волной, удерживаемая у вечной пристани крепкой нитью, сплетенной из паутины.

Критики охали и ахали от восторга. Они восклицали: - Блестяще! Безупречно!

Немного погодя, осознав в полной мере какое все-таки чудо сотворил Микеланджело за двадцать лет трудов в полной тайне от окружающего мира, они начинали вглядываться в детали: - Да, конечно, это, вне всякого сомнения, великолепно, но…

А иной уже заводил свою обычную шарманку: - Действительно, неплохо, но что-то тут не так…

А третий вторил, разочарованно прицокивая языком: - Это было бы полностью совершенно, просто должно было бы быть совершенно, если бы вот только…

Тут Микеланджело давал каждому по пинку, спихивая в воду с коротких мостков. Они тонули беззвучно, влекомые в бесконечные глубины всем весом своей важности, свинцовой тяжестью своей нравоучительной напыщенности, отягощенные лицемерными мелочными придирками, что давно вытеснили все остальное содержимое их дурацких голов. Они шли прямо ко дну, и, как бы далеко оно ни было, погружались все глубже и глубже, оставляя за собой только длинные шлейфы пузырьков последнего воздуха.

- В мелочах создается совершенство, а совершенство – это совсем не мелочь!

Под умиротворенный шелест зарослей лавровишни великий художник опять возвращался в наш несовершенный мир, который он почтил своим присутствием.

За его спиной еле слышно булькнуло раз-другой, и тишина воцарилась опять у тайного пруда.

Аммонитяне

Восточнее берегов реки Иордан они возвели свой тайный город-остров. Те, кто поклонялся божествам древнего Египта, нарекли этот город именем «Амон». Хозяева города называли себя аммонитянами. При строительстве они применяли тайные магические практики и технологии, которыми также иногда делились с обитателями континента Му, страны Лемурии, островов Инис Аваллон и Бразил. Кстати сказать, Атлантида смогла бы пережить свою великую катастрофу, если бы некий архонт, занимавший в ту пору пост Верховного Правителя, не был наглым казнокрадом, голубым воришкой*, пытавшимся всучить аммонитянам фальшивые золотые слитки в оплату за их труды. Таким образом, нарушив свои обязательства по платежам из-за непомерной алчности одного из архонтов, вместо того, чтобы подвесить этого башибузука за ноги, облить ароматным маслом тщательно ухоженные волосы, поджечь и осветить перед всеми атлантами ярким и мудрым светом напалма неотвратимость кары за столь серьезный проступок, они предпочли просто пожать плечами, отказать в выдаче злодея, принести невнятные извинения, и сделать вид, что долги за установку аммонитянами своих магических комплексов вооружения не так уж и нуждаются в оплате. И случилось так, что когда беда пришла в дом атлантов, не сработало ни одно защитное поле, ни одна из сдерживающих морскую стихию сетей, ни один поглотитель лавы, ни одна подъемная платформа или боевой робот. Наладчики – аммонитяне просто «забыли» установить управляющие кристаллы. Из бухгалтерских книг великих созидателей Амона атланты были вычеркнуты (во всех смыслах этого слова), как неплательщики по статье «безнадежные долги».

Необходимость строительства тайного города-острова была обусловлена появлением современной цивилизации.

Амон вполне мог исчезнуть для нас на тысячи лет, затерявшись где-нибудь в Скалистых горах, в Непале, на Гебридских островах, в джунглях Железного Треугольника, или глубинах треугольника Бермудского. Но, с появлением воздухоплавания, радаров, систем спутникового наблюдения, нездорового, жадного и вездесущего любопытства желтой бульварной прессы, великие строители осознали, что пора принимать радикальные меры, и создавать такую оптическую иллюзию, которая будет держать на расстоянии любого исследователя, ученого, псевдонаучного сайентолога, стремящегося к дешевой славе искателя приключений, а также, всех участников съемочных групп передачи «Вокруг света», которые случайно собьются с дороги в своих бесконечных поисках Шангри-Ла. Это должен был быть некий морок, способный с уверенностью противостоять натиску любой новой технологии, которую только может освоить современная цивилизация.

Только на то, чтобы выбрать подходящее место, ушло долгих сто пятнадцать лет. Еще шестьдесят четыре года заняло проектирование, перепроектирование, тщательный анализ, подгонка и взаимная увязка чертежей, синек, проекций и головоломных эскизов. Восточнее Иордании (но западнее городка Махмудия), в самом-самом сердце затерянных мертвых земель Сирийской пустыни, где-то в провинции Бадият Аш-Шам, были заколочены антигравитационные шлямбурные крючья, и натянут Тайный Полог. Теперь всем воздушным судам, следующим из района средиземноморья на Ближний Восток через запретную зону, приходилось лететь сотни миль в обход, вокруг Полога: пилоты чувствовали недомогание, навигационное оборудование выходило из строя, экипажи наблюдали странные ветра - хамсины и самумы - поднимающие облака пыли и песка на сотни миль в атмосферу, и турбулентные потоки воздуха вызывали страшную болтанку. Бедуины, и даже Туареги, привыкшие находиться в глубине пустыни месяцами без необходимого обеспечения, также не могли пройти сквозь Полог: завывал сирокко, сотрясалась земля, кромешная темнота опускалась на них и вынуждала поворачивать прочь. Значительный кусок суши, на котором был возведен тайный город-остров Амон, представлял собой аккуратно выверенную и соответствующую религиозным представлениям строителей спиралевидную окаменелость в форме пустой раковины, обустроенной внутри со всей загадочностью и внешней обманчивостью настоящего искусства древних чудо-зодчих. Эта земля покоилась среди чистейших, голубого цвета, вод огромного внутреннего озера. Вот там-то, в абсолютной безопасности и тайне от современной цивилизации, город мог ждать целую вечность, ждать, пока сотни и тысячи аммонитян, вынужденных столетиями скрываться среди других народов мира, не придут и не вступят во владение своим обетованным миром. 

Из великолепных лабиринтов города-раковины неслись слова: - Придите! Вернитесь, наконец, домой! Настало время покинуть этот жалкий цивилизованный мир! Вернитесь, маги и кудесники, мечтатели и дети душой и сердцем! Вернитесь в безопасное и мудрое лоно хитросплетений внутреннего города! Мы – аммонитяне!

Но ни один не вернулся. Призыв звучал вновь и вновь, но никто не появился под Пологом. И, в конце концов, старцы, вестники и геомантеры** покинули Амон и отправились на поиски своих собратьев.

Они нашли сотни и тысячи братьев, осевших в районах Бейрута, Багдада и по всему средиземноморскому побережью, сотни и тысячи, коротавшие время в ожидании того мига, когда за ними придут знающие Путь. Пришедшие к ним старцы, вестники и геомантеры не могли взять в толк, как случилось так, что аммонитяне не нашли дорогу сами. Им поведали о том, что, не смотря на многочисленные попытки, город так и не был обнаружен. Проводники только усмехнулись в ответ и предложили: - Мы покажем вам Путь. Следуйте за нами.

И вот, начался исход, и сотни, и тысячи последовали за старцами, глашатаями и геомантерами.

Шли за ними.

Шли за ними.

Шли…

Вход был спрятан чересчур идеально. Полог работал слишком хорошо. Ключи не подходили к замкам. Окна были плотно завешены. Путь был утрачен. Мечта не появлялась.

Теперь они действительно бездомные. Сонмы вольных, как птицы, детей Амона. В вечных странствиях своих они ищут скрытый проход, чтобы, наконец, повернуть ручку двери, ведущей к родным очагам.

Город ждет веками, нетронутый тлением, совершенный и одинокий… лишенный вздохов влюбленных, криков детей, песен благородных мечтателей. Улицы и парапеты, высокие арки и пролеты мостов невидимого города никогда не услышат мелодию осиротевших душ своих хозяев.

А хамсин всё завывает вокруг Тайного Полога.

Примечания переводчика:

* - “arrogant jackanapes” – это что-то типа «заносчивый нахал» или «наглая обезьяна». «Голубой воришка» звучит более ильфо-петровски точно.

** - «геомантеры» это такие сказочно-геймплеевские воины с соответствующими скилзами.

Скотобаза

Меня пригласили в морг для опознания тела некоего Вилли Нода. Все случилось примерно в четыре часа утра, как раз в самом разгаре жесточайшего снегопада. Пожалуй, такой метели не было в Чикаго с 1961 года.

Дело было в Эванстоне. Я спал мертвым сном в своей кровати, стояла первая неделя февраля, на улице была кромешная темень и чертовски холодно, мороз пробирал до костей, начиная от кончика носа и синеющих пальцев на руках, он проникал все глубже, заставляя закатывать глаза и чувствовать, как глазные яблоки смерзаются внутри головы. С учетом обжигающего ветра, можно было сказать, что на улице все минус тридцать. Было холодно так, что грязь на улице превратилась в вечную мерзлоту.

Мне тепло и уютно под большим стёганым пуховым одеялом белого цвета с красным ромбом, нашитым в самом центре. Под ним, в компании с грелкой, я чувствую, что ногам вполне тепло, а мне в целом – комфортно. Я дрыхну без задних ног, и представляю себя в берлоге, погрузившимся в зимнюю спячку, в то время как мир снаружи полон всяких опасностей.

И тут звонит телефон. Звонит опять. Звонит снова. Я беру трубку на четвертый звонок, протянув руку в зябкую темноту ночной спальни. Тащу трубку под одеяло и грею ее дыханием, прежде чем поднести к уху. Даже после этого промерзший пластик подло обжигает холодом. 

- Да, - отвечаю, - Слушаю вас внематочно.

Голос, как будто доносящийся с другого конца света, интересуется: - Это Вы?

Неохотно поясняю: - Да, алло… это я… а кто это?.. что вам нужно в такую рань?

Раскатистый баритон прерывисто сморкается и излагает: - Полиция. Извините, если разбудили, но Вы нужны нам для опознания тела.

- Какого тела? – говорю я из-под одеяла, пребывая в тепле и полном согласии со всеми частями тела собственного.

- Знаете ли Вы Вильяма Ноду, известного также под именем Вилли Нода, также Виллис Нобль, он же Уоллас Нобиле, он же Робинзон Утрехт, он же Зинаида Панияд, воровка на доверии?

- Да, - говорю, - конечно, товарищ Жеглов.

- Можете придти и опознать труп?

- Когда? Прямо сейчас?

- Да.

- Сейчас четыре часа утра, а на дворе не май месяц.

- Мы пришлем машину.

- Когда? Сейчас?

- Да.

- Бляя…

- Вы исполните свой гражданский долг, придете сюда и опознаете труп?

- Вы пришлете авто?

- Да, это вполне возможно. Скорее всего, где-нибудь недалеко от Вас должен быть патрульный автомобиль. Где вы находитесь?

- Примерно, или нужен точный адрес?

- Ближайший ориентир.

Я сказал ему, что живу в Эванстоне, на Демпстер стрит, а он ответил, что прикажет какой-нибудь патрульной машине подобрать меня в течение пятнадцати минут. Я повесил трубку, уверив, что соберусь ко времени, полежал еще немного, наслаждаясь теплом, и решительно шагнул из постели прямо на холодный деревянный пол.

После ужасной тряски по скользкому льду с постоянной пробуксовкой и заносами, меня доставили к моргу. На колесах полицейского автомобиля были цепи. Им пришлось прокопать тропинку прямо к двери, чтобы сообщить мне о своем прибытии. Я слышал, как полицейские сигналили за оградой моего дома, но предпочел сделать вид, что я в танке, так что они вынуждены были разгрести снег лопатой, добраться до меня и дать знать, что они уже здесь. Сидя на заднем сидении, я хранил полное молчание, и только хрюкнул что-то одобрительное в ответ на замечание одного из копов: - Чертовски неподходящее время, чтобы беспокоить людей в такой адский холод, в четыре тридцать утра! 

Мы съехали вниз по пандусу прямо в полицейский участок, или что там это было. Прежде я здесь не бывал. Я подождал, пока один из копов не открыл мне дверь, так как никаких ручек на дверях полицейской машины со стороны пассажира на заднем сидении не было. Потом я проследовал за ними через подземный гараж, вошел во вращающиеся металлические двери, вниз по коридору, вниз по другому коридору, к лифту.

Мы подождали прихода лифта, поднялись на три этажа и шли еще какими-то коридорами, пока не пришли к дверям морга. Там была табличка «морг», и я догадался, что это именно морг, а не что-нибудь еще.

Коронер оказался невысоким парнишкой, которого сопровождали несколько помощников. Они провели меня вниз, ещё через одни вращающиеся двери в холодное помещение, в котором конечно не было так холодно как на улице, или даже в моей спальне, когда я одевался, но, во всяком случае, было достаточно прохладно. Они включили флуоресцентные лампы на потолке, и все вокруг озарилось мертвенно-голубым светом, который осветил ряды дверок из нержавеющей стали, прикрывающих тыльные части больших выдвижных железных ящиков.

Меня подвели к одному из таких квадратов, выдвинули ящик. Там лежало тело, накрытое полиэтиленом, и на меня посмотрели так, что я понял, что они сейчас уберут полиэтилен в сторону. Коротышка сделал это, и я уставился на кусок мясного фарша. Если взять красный грейпфрут, положить его в машинку для очистки кожуры, включить её, дать ей поработать, а потом выключить, думая, что фрукт очищен, но обнаружить эту неочищенную до конца кожуру, застрявшую между ножами, измельченную и порезанную, но не до конца, вытащить её и внимательно рассмотреть, тогда вы получите представление о том, как выглядела голова этого парня. 

- Это Вилли Нода? – спросил меня коронер.

- Как, черт побери, я могу утверждать что-либо при виде этого? – я показал пальцем на кровавое месиво. – Это может быть кто угодно. Точно, что не женщина, но, какой угодно мужчина. Может быть.

- Я полагал, вы знали Вилли Ноду, - протянул он.

- Снимите покрывало с его ног, - попросил я.

Один из ассистентов сдернул покрывало. Я разглядел черное пятнышко под кожей на правой ноге, дюйма на три выше лодыжки. Оно было бледно-черное и слегка отдавало в голубизну.

- Это Вилли, - сказал я. – На третьем курсе он по неосторожности воткнул себе в ногу карандаш «тикондерога». Это пятно у него осталось навсегда.

- Полагаю, Вы уверены в этом.

- Уверен, уверен. Я уверен в этом и говорю это наверняка.

- Хорошо, - поставил он точку. Они тщательно накрыли тело, задвинули ящик обратно, закрыли дверцу, поблагодарили меня и сказали, что я могу идти в вестибюль, и копы, те, что меня привезли, доставят меня обратно домой, по ночной холодной темноте.

Так они и сделали, и я зашел в дом, разделся и нырнул под стёганое одеяло.

Я не имел никакого представления о том, кто был тот парень. Я просто придумал историю о темном пятне и карандаше «тикондерога» в тот самый момент, когда это пятно увидел. Он мог быть кем угодно, и был мне совершенно не знаком. Я вообще не знал никого по имени Вилли Нода.

Должно быть, они ошиблись номером.

Примечание автора: Такое действительно произошло со мной в Чикаго в 1961 году. Некий парень позвонил мне в какое-то неудобоваримое время морозным утром, в кромешной темноте, когда вьюга засыпала Иллинойс снегом по маковку. Он спросил, я ли «Американ Эйрлайнс». Я был в полусне и ответил: - Да, это Американ Эйрлайнс. Он сообщил, что должен попасть на самолет в О’Хару и поинтересовался, можем ли мы его туда доставить. Я был достаточно вялым и сонным, чтобы ответить: - Да, выходите на улицу к ближайшему перекрестку (он уточнил что-то про Некое Авеню и Некоторую Улицу) и мы высылаем за вами снегоуборочный вездеход. Возьмите Ваш багаж, дайте нам час на всё и ждите. После этого я вернулся ко сну. Я слышал, что этот парень стоял как вкопанный на углу какой-то-там и ещё-какой-то-там улиц. Да, я знаю, это некрасиво и гавнистенько с моей стороны. Я совсем не идеален. Я знаю, что Вы так подумали, но я, и правда, не идеален. Уж не до такой степени, как Вы подумали, но – не идеален.

Между прочим, если Вам интересно, как и почему эта история появилась рядом с этой картиной, так это всё из-за того, что мистер Ерка эту картину так назвал. Как вы уже поняли, все эти картины (за двумя исключениями, которые, я уверен, Вы уже обнаружили), получили название от мистера Ерки. Я не считал, что имею право менять названия, даже в том случае, когда полагал, что моё лучше. Я долго смотрел на эту картину, но ничего в голову не приходило. И тут я увидел название – “Base”, и подспудно вспомнил другое значение этого слова. “Base” – это падший, бесчестный, подлый, дрянной, достойный порицания. И тут я припомнил то, что было со мной в Чикаго, и сказал себе: - Йес! Это было именно такое поведение с моей стороны, - “base”.

Полевые работы

- Эй!

- Эй, ты, там!

Да, да, ты, - я вижу тебя через поле в твоих хоромах. Я вижу, как ты выглядываешь сюда из-за занавешенного окна и внимательно всматриваешься через пшеничное поле и экран своего компбютера в мой домик, полускрытый за жнивьем, в больших деревьях. Я вижу, что ты уставился на наши покосившиеся деревянные ворота, которые знавали лучшие времена, когда они высились посреди прелестной тиковой изгороди, огибающей все наши владения. Всё пожрал скот, и наш домик теперь стоит на виду. Ты смотришь на буйные заросли пшеницы высотой с половину нашего дома и, наверное, думаешь, что мы чудные и безалаберные, потому, что не умеем содержать наши поля, посевы, и самих себя!

Ну ладно, черт тебя побери! Ты просто темный человек. Глупец. В смысле, редиска ты. Высматривай у нас все, что душе угодно, но никогда тебе не узнать правду, потому что тебе не хватит умишка, воображения и капельки догадливости. Ты смотришь, но не видишь!

Что ты думаешь, ты видишь? Я скажу тебе, что ты думаешь, что видишь… эту картину сквозь свое окошко в своем маленьком безопасном домашнем мирке, напрочь лишенном мечты, разума, воображения и вдохновения.

Вот что ты думаешь, что видишь.

Ты видишь наш дом, наполовину утонувший в пшеничном море. Ты видишь деревья вокруг него. Ты видишь живность, дремлющую в зарослях пшеницы: шустровозик похрапывает на заднем плане, на задворках вздыхает во сне мордатик, мама мордатика спит перед домом, спиногрызик потягивается перед воротами. Ты видишь, как они дремлют в поле, поджидая, когда что-нибудь опрометчивое подойдет слишком близко.

И еще ты видишь нашего славного кабанчика по имени Алкан Берлиоз, который, как субмарина, разрезает собой волны пшеницы, специально выращенной до такой высоты, чтобы живность не разбежалась. Наш славный Алкан Берлиоз уже точит зуб, нацелившись на мамашу-мордатиху.

Вот, что ты видишь перед собой. Думаешь, что видишь.

Но видишь ли ты маленькую армию дюймовочек-гренадерш, марширующую в направлении к спиногрызику? Слышал ли ты приказ невидимым бомбардировщикам, отданный откуда-то из крон деревьев? Заметил ли ты мою маленькую сестричку Фелисити, томящуюся во чреве шустровозика и молящую о помощи? Нет. Ничегошеньки-то ты и не заметил. Ты пялишься своими выпученными глазами на эту картину и видишь только то, что на ней нарисовано, но, даже не понимаешь того, что может быть там, что могло бы быть там еще!

Ты видишь что-то вроде полевых работ.

Но, ты не знаешь, что, или кто тут жнецы. Поле для тебя затмило все. Пожалуйста, можешь думать всё, что хочешь. Но, прежде, сочти за труд покинуть свой дом, отбросить в сторону шоры своей ограниченности. И присоединись к тем, кто промышляет в этом поле.

Примечание автора: Эту картину я постарался описать особым образом. Я представил себе: то, что Вы видите – не картина, а вид из окна, и написал рассказ от имени и с точки зрения того, кто живет в нарисованном домике. Я интерпретировал все, что Вы думаете об увиденном, с другой стороны. Вообще, фишка в этой книге заключается в том, чтобы обмануть Ваши ожидания.

Задержка рейса

Я спокойно летел по Линии Времени, когда вдруг по громкой связи сообщили, что нам придется немного задержаться. Что-то там не то произошло с хронотропностью, и упала скорость поглощения материи запределья. Для меня все это звучало полной абракадаброй, но пилот уже привременился, а стюардесса, как обычно, блистающая своим восхитительным внешним видом, заверила нас, что остановка продлится не более трех часов. В реальном времени пройдут два года. Ну, если совсем точно, лет десять и ни секундой больше. Компания сожалеет о вынужденных неудобствах.

В общем, меня высадили из хронолёта и определили в зал ожидания, где я и вынужден был, прикованный к креслу, парить своё седалище, внимая доносящемуся откуда-то сверху ненавязчивому музыкальному фону свирели и коротая время, пока не починят нечто, что они назвали «замедляющей крестовиной».

Внутреннее оформление зала ожидания было выполнено в стиле раннего шампиниокко, эти мясистые грибные шляпки были очень популярны в середине XXV века. Туалеты были вполне себе ничего, но одна из кабинок, предназначенная для пурпурных мурексов, вышла из строя, и через некоторое время пол вокруг сидений, устроенных для брюхоногих, окрасился в ярко-красный цвет, и эти лужи отнюдь не озонировали атмосферу ароматами тяжелых испарений с тропическими оттенками. Рядом сидел целый выводок молоденьких студентов-раввинов, которые тут же начали недовольно перешептываться, а затем, все как один, поднялись и зажигательно сплясали чардаш, двигаясь при этом в правильном направлении, так что, в конце концов, оказались где-то в дальнем углу зала ожидания, наполненным каким-то фосфоресцирующим туманом.

В хронолёте я дочитал первые две части прустовского «В поисках утраченного времени», и теперь мне не во что было уткнуть свой нос, кроме как в оставленный кем-то номер «Юэсэй Тудей» из библиотеки бункера Гитлера, или содержимого книжных стеллажей, заполненных ужасными и нудными бумажными изданиями рассказов Калиостро, Иосифа Аримафейского, Джорджа Барра МакКатчена, Мэри Джонстон, Агнесс Слай Тернбул, Вальмы Лемурийской и Анн Райс… ещё, правда, оставались информационные таблички и надписи на стенах.

Чтобы пассажиры не переругались друг с другом и не устроили беспорядков, по залу ожидания на симпатичных маленьких карах сновали сотрудники хронокомпании, предлагая нам различные лёгкие закуски: пикантный горошек, ветчину на льду, слабенькие косячки, голландские сладости, парижскую зелень, божьи коровки, дамские пальчики и хромую утятину. Также в ассортименте присутствовали особо не привлекающие внимание пассажиров каскокассеты, голографическое видео, симулякры, фантазмы и шептунчики. За неимением лучшего варианта убить время (не считая, похоже, пропавшего впустую, времени компании «Время», хронокомпании для избранных, чей лозунг был «Теперь, когда у Вас есть всё – Вам нужно только время»), я подобрал себе интерактивное головидео и провел большую часть 1956 года вместе с Сальвадором Дали в Порт-Лигате, развлекаясь подрывом начиненных гвоздями смертоносных гранат.

Для нас, тех, кто нештатно прекращал полет по Линии Времени, жизнь становилась полной неопределенностью, будущее утекало от нас всё дальше, день за днём, впрочем, до конца никто в этом уверен не был. Мы были недовольны и уязвлены до глубины души. Мы сидели, скорчившись в креслах, пока эпохи пролетали мимо нас и парадоксы времени накапливались. Хронобомжи и эмигранты вечности, мы лишь смотрели на табло прибытия, на котором мелькали, появлялись и исчезали, всё новые рейсы. А мы всё сидели. Грели наши седалища. Грызли ногти. Ждали объявления нашего рейса.

Когда последний раз я сверялся с циферблатом, в Помпеях обсуждали вопрос, нужно ли подсоединять кабель сейсморазведки, Оттокар I, король Богемии и Моравии назначал свидание Анн-Маргарет, сайентологи опровергали факт наличия государства в древнем Вавилоне, и в числе законопроектов, внесенных Патриком Хенри в Палату Горожан, появился проект о свободе выбора между булочками из медового теста и булочками с кунжутом в чизбургерах.

Совершенно не представляю себе, как долго я уже прохлаждаюсь в этой отвратительной дыре – зале ожидания хронопорта О’Хара Интернешнл, но у меня появляется смутное чувство нехорошего подозрения: что-то произошло там, снаружи, в потоке времени. Рядом со всеми рейсами на табло горит «задерживается», минуты и кварки хронозадержки накапливаются всё больше и больше, так, что все табло кажется красным от этих надписей. Что-то действительно сломалось во времени. Может быть, паника напрасна, но я почему-то уверен в том, что вот-вот произойдет что-то ужасное.

Нет, наверное, это всё из-за моего истерического настроения.

А Вы не замечаете ничего странного? Ну, как будто, похоже на то, что… может быть, все вокруг нас разваливается и мир сходит с ума?

Примечание автора: Придумал этот сюжет, сидя в аду зала ожидания во время последней забастовки летного состава авиакомпании (конечно же) «Американ Эйрлайнс». Шестнадцать часов я добирался из LA в NY.

Один день с братьями Гримм

Я, старший сержант полиции, сотрудник отдела стихомифии, имеющий за плечами двадцать четыре года беспорочной службы (пожалуйста, сэр, примите во внимание, что мне остался всего год до отставки по выслуге лет), прошу расценивать этот рапорт, как полное и исчерпывающее описание моих действий по делу об исчезновении так называемых «известных сказочных персонажей».

Во вторник, на прошлой неделе, в полдень, я получил приказ проследовать в дом, где проживали немецкие филологи и фольклористы Якоб Людвиг Карл и Вильгельм Карл, оба носящие фамилию Гримм. Приказ был вызван телефонным звонком неизвестного, сообщившего дежурному офицеру о переполохе, аферах, влиянии тайных сил и панлогистических теорий, которые приключились с кем-то, или с чем-то, что находилось на территории по такому-то адресу, в доме, кстати сказать, пастора Гримм.

Подоспев к месту происшествия, указанному нашим информатором, я обнаружил, что в доме имел место свершившийся факт злодеяния, а именно, фрагменты расчленённого тела Румпельштильцхена, известного мне местного жителя, были найдены вокруг здания, большая часть трупа лежала лицом в клевере, причём, от него немного сохранилось в нетронутом состоянии. От лица, не от клевера. Не так много, как могло бы. Излагаю далее:

Выяснилось, что братья Гримм бросились в бега, и, как говорится, потеряли голову, я имею в виду, что они успели скрыться за поворотом, перевалить через холм, через забор и укрыться в колодце. Офицеры Гледли и Фрог задержали подозреваемых, предварительно зачитав им их права. Расследование продолжалось:

В дальнейшем, при участии начальника отдела судебной мифопоэтической экспертизы, с использованием методик имажинизма, инкрепации, иллаквеатизма, идеации и ихтиомантии (в которых я разбираюсь примерно так, как в половых органах дождевого червя), а также показаний свидетелей и очевидцев, было установлено, что спятившие братья Гримм превратили Матушку Гусыню в гусака, Рапунцель – в какое-то смердящее существо типа крокодила, Золушку – в циркулярную пилу и буханку чёрствого хлеба, Короля-лягушонка – в рулон туалетной бумаги, Йоринду и Йорингель – в облезлого кота и клавиатуру (каламбур про котенка на клавиатуре не ускользнул от нашего внимания), Цветок Шиповника – в заварочный чайник лимонно-ржавого цвета с пятнами от грязной воды, и так далее, и тому подобное. Смотрите подробный перечень – Примечание №1 к настоящему рапорту.

Братья Гримм были доставлены в участок, где и были тщательно допрошены детективами Флипом и Тилонгом. От помощи адвоката братья отказались.

Я обратил внимание на то, что подозреваемые отказались сотрудничать со следствием и лишь загадочно ухмылялись, когда их спрашивали о том, что произошло со сказочными персонажами, находившимися до этого на их попечении. Также я не упустил из виду слухи о том, что некие свидетели якобы могли объяснить указанные факты исчезновения с точки зрения здравого смысла. В этом отношении, усугубляет моё положение пропажа семи свидетелей и начальника отдела судебной мифопоэтической экспертизы.

Мне остаётся лишь вновь категорически настаивать на том, что предложенный мной план расследования этого таинственного происшествия, является эффективным и верным.

Если Вы не доверяете мне (а я чувствую, что это будет стоить мне пенсии), Вы можете сами пойти в тот дом и допросить горящую свечку. А если она не сдаст этих сукиных детей, можно учинить допрос с пристрастием воронке (стоит в углу), зажать в тиски изогнутый горн (висит на стене), или придушить резиновым шлангом органную трубу (торчит из крыши). Этот притон полон стукачей. Они только и ждут, когда им развяжут язык.

Вы не будете возражать против такого «затягивания гаек»?

Я вижу, что расследование этого дела просто валится у меня из рук.

Космический отстойник

Стеснённый в средствах, с ребёнком, нуждающимся в постоянном уходе врачей, женой, страдающей болями в позвоночнике и тазобедренных суставах, которые диагностировались как «воспаление межреберных мышечных тканей», что вызывало перманентные приступы невралгии, и, в свою очередь, ограничивало до минимума её любую физическую активность, завершив работу в связи с окончанием гранта по энциклопедическим изысканиям, я обнаружил себя на распутье. Раньше мне не приходило в голову, что в жизни может случиться такое, ну, разве что, годам к 65, или к 70. Обычно, никто не задумывается об этом: кажется, что будущее наступит когда-нибудь потом, но, так кажется только до тех пор, пока мы не ощутим весь ужас его прихода. Солнце сияет уже не так ярко, своевременно налетевший ветерок уже не спасает нас от промозглой, сырой погоды, а лёгкие ещё вчера коробки становятся почти неподъёмными. И вдруг понимаешь, так, как это понял я, что помощи ждать уже неоткуда. Когда твой вклад в постоянную борьбу общества с мировым хаосом становится хоть на крупицу меньше, чем общество тратит на то, чтобы у тебя была возможность вытирать задницу и пользоваться носовым платком, тогда всё прекращается. Течение жизни останавливается. Источник пересыхает. Всё вокруг замирает. Деньги, хорошее здоровье, счастливые времена, маленькие удовольствия, забота о твоей личной безопасности… всё заканчивается. Это проходит мимо тебя, к тем, кто ещё не до конца реализовал себя и не достиг своего положения в обществе, а вот там, где ты и твои близкие… там - пустыня, сухая, бесплодная, безводная и пустая.

Обнаружив себя оказавшимся в этом гибельном месте в сорок с лишним лет, я избрал единственно доступный мне путь.

Я заложил душу.

По крайней мере, у меня хватило разума (как я думал), чтобы не продать её совсем, не пойти на сделку с покупателями из мира тьмы. Я знал, что на этом пути меня ждут процветание и возможность решить любую проблему поистине дьявольским методом, но этот путь не гарантировал безопасности моей жене и ребёнку. Итак, я выбрал залог.

Я сдал свою душу в аренду в одну крупную контору, которая специализировалась на покупке просроченных долгов по цене десять центов за доллар, а потом терзала дебиторов исками и конфискациями, или, с участием государственных органов, инициировала процедуру санации должников. У них также был крупный бизнес по продаже товаров через рассылаемые по почте каталоги.

Я сдал душу в аренду на сто лет, а взамен, они должны были заботиться о жене и детях до конца их дней. Моя маленькая дочь должна была вырасти сильной и здоровой, закончить полный курс в колледже и получить высшее образование, начать карьеру по её выбору, добиться на этом поприще высоких показателей, и вообще, быть достойной всяческих похвал. Она должна была счастливо выйти замуж (если захочет), завести детей (если захочет), которые, в свою очередь, станут респектабельными гражданами, приносящими пользу обществу. Что касается супруги, то её физические страдания должны были прекратиться в момент подписания мной контракта, она должна была оплакивать моё исчезновение лишь в той мере, в какой это удовлетворит её внутренние нравственные потребности, а затем, в течение нескольких лет, она должна была встретить мужчину, который будет заботиться о ней так, как будто она святая. Вся её жизнь должна быть такой, как она захочет, и полностью свободной от неудач и какого-либо ущерба для её репутации.

Я без колебаний поставил свою подпись, предварительно внеся несколько пунктов о порядочности, исключающих какую-либо путаницу, двоякое толкование, крючкотворство, или игру слов, что могли бы вызвать возможные неприятные последствия при буквальном соблюдении условий контракта.

Я расписался без колебаний.

Это была сделка, с которой можно было смириться. Нет, не смириться, а, скажем так, существовать дальше.

Один раз в месяц мне проверяют уровень масла, каждые полгода меня полируют воском, моют каждую неделю, следят за давлением в шинах, ежедневно запускают двигатель, а мой радиоприёмник всегда настроен на классическую музыку: Айвз, Гайдн, Шостакович, Малер, Альбенис, - всё это есть в условиях контракта. Зубы ежедневно чистят специальной зубной нитью, не давая образоваться налёту или зубному камню.

Я нахожусь здесь, в месте, которое мой контрагент по сделке называет «космический отстойник». Я жду потенциальных покупателей. Цветут удивительные деревья, узкий серп месяца, скалясь, освещает мой отполированный кузов, телевизионные и радиолокационные антенны рассылают информацию обо мне, а один раз в три, или четыре месяца, сюда заглядывают клиенты.

С таким обхождением, я живу (то есть, существую) вполне неплохо. Ожидаю людей, мусорящих в общественных местах, биржевых аферистов, мужей, избивающих своих жён, людей, заведомо являющихся разносчиками СПИДа, наркобаронов из банановых республик, вождей мелких африканских племён, неизлечимых психопатов, крысоголовых остроносых цензоров, религиозных фанатиков, глупых завсегдатаев забегаловок с фаст-фудом, безжалостных домовладельцев, смертельно усталых родителей, которые не в состоянии обеспечить ребёнка, алчных застройщиков, самоудовлетворённых политиканов, жиголо, морочащих голову престарелым дамам, грубых копов, с трудом сдерживающихся от того, чтобы нажать на курок своих револьверов. И так далее, и тому подобное. Потенциальные покупатели вполне респектабельны. Слишком респектабельны.

Каждый из них желает иметь отличный, блестящий и мощный автомобиль-мечту. Машину со стилем. Машину с индивидуальностью. Машину с сильными мышцами. Машину с зубами.

Это - условия, в которых вполне можно существовать. Может быть, я и не очень много приобрёл в данной ситуации, но это – жизнь.

Под землёй

Посмотрите на этот мир. Он прекрасен. Я расскажу вам о нём, а потом вы решите, на какой стороне лучше поселиться: на тёмной, или на светлой.

***

В 1993 году произошли следующие события:

Эвелин Кадовиц, десяти лет, обнаружила свою мать застреленной у кассы уличным вором, которому хватило «ума» выстрелить в неё перед тем, как она достала деньги. Эвелин видела это своими глазами – после того как об этом рассказали по телевизору – находясь на переднем сидении маминого автомобиля, припаркованного недалеко от места происшествия.

Ле Дью Хонг, шестнадцати лет, был жестоко избит бандой испанских vatos locos после того, как он отказался отдать им свои деньги на школьный завтрак, причём, это произошло в одном квартале от его школы, а, в результате побоев, он ослеп на левый глаз, стал хромым из-за того, что пришлось удалить часть кости левого бедра, и, таким образом, он не смог удержаться на своей работе и стал жить на пособие штата.

Гарнетт Роланд Холл, одиннадцати лет, был вынужден жить с дядей и тётей в то время, как его родители занимались утомительным процессом развода. Его дядя, Микель, и тётя, Оливия, были затруднительном положении, и они «пристроили» мальчика к престарелому джентльмену, который проживал по соседству и регулярно, три раза в неделю, приплачивал им за соответствующее пользование парнишкой. Гарнетт анальным путём заразился герпесом и сифилисом.

Джордж Сервантес, тринадцати лет, находясь в летнем лагере для детей, столкнулся с двадцатилетним вожатым, который ненавидел итальяшек. Во время урока плавания, дюжий вожатый затащил Джорджа под воду у берега озера и держал его в топком месте прижатым ко дну одной ногой, сам держась на плаву благодаря увесистой ветке какого-то дерева. Джордж почти утонул, но был реанимирован после того, как всплыл на поверхность в тридцати ярдах от этого места. Он получил серьёзные повреждения мозга. Вожатому всё сошло с рук.

Мэри Перузо, пятнадцати лет, была изнасилована группой активистов студенческого братства и молодых кандидатов в братство однажды вечером, когда она, как обычно, прибиралась на кухне одного из их студенческих домиков. Это произошло после того, как они, вернувшись домой, накачались пивом. Тринадцать буйных греков многократно имели её, разложив на большом столе для разделки мяса тут же не кухне. После всего этого, боясь разоблачения, они подумывали, не убить ли её, но, вместо этого (потому, что она выглядела неадекватно, плохо воспринимала происходящее и почти истекла кровью) они скинулись, положили ей в карман платьица сто одиннадцать долларов, отвезли её за сорок миль от города и бросили на дороге.

Захар Шуфер, двенадцати лет, регулярно подвергался процедуре «очищения» благодаря своим истово верующим папе и маме, - он должен был носить прорезиненное нижнее бельё, так, чтобы следы и открытые раны от постоянного бичевания и порки ивовыми прутьями не были видны сквозь рубашку, и не привлекали внимание к нему, когда он находился в школе. Его учили любить Христа, любить отца и мать, любить боль и любить огонь, которым прижигали его ступни и гениталии, - боль и огонь, которые изгоняли из него дьявола.

***

Теперь о взрослых: Эвелин Кадовиц устроилась на работу в дом престарелых и отравила тринадцать старушек с целью заполучить их деньги по страховке. Ле Дью Хонг стал торговцем метамфетамином и другими тяжёлыми наркотиками, специализируясь на продажах среди своих соотечественников. У Гарнетта Роланда Холла развилось нездоровое влечение к маленьким мальчикам, - он подкарауливал их у кинотеатров, похищал, насиловал, перерезал им горло, расчленял и рассылал высушенные части их тел с центрального почтамта по всем Соединённым Штатам. Джордж Сервантес смог найти только работу поденщика потому, что он был большим, медлительным увальнем, но он очень легко выходил из себя, и даже самое незначительное замечание в его сторону в баре, или на работе, превращало его в машину для убийства, крушащую вокруг себя всех подряд. Мери Перузо подсела на наркотики, стала проституткой, быстро заработала СПИД, но продолжала трудиться на улицах, заражая десятки мужчин и женщин. Захар Шуфер стал членом Ку-клукс-клана, особенно любил сжигать и расстреливать из машины ниггеров, атеистов, и «тех, кто подрывает устои нашей жизни».

***

В две тысячи-надцатом году была закончена работа над ПЭ-имплантом. ПЭ-имплант Подавлял Эмоции. В прекрасном мире, изображенном на первой картинке, его имплантировали сотням тысяч «деликвентов».

Эвелин Кадовиц моет полы и окна в большом офисном здании. Она не замужем и живёт одна, не считая кошек. Ле Дью Хонг работает в крупной сети минимаркетов ночным продавцом. Он живёт со своей овдовевшей матерью. Гарнетт Роланд Холл сортирует почту, не прошедшую через автоматическую сортировку в каком-то отделении почтамта. От непродолжительного брака у него есть ребёнок, который родился без носа, или без ног. Джордж Сервантес – портовый грузчик. Он страдает стенокардией и избыточным весом, но никогда не повышает голос, ни на кого не поднимает руку. Мэри Перузо – посудомойка и помощник повара в столовой одного известного университета. Захар Шуфер большую часть времени проводит дома. Он получает пособие. Он никогда не женится, ничего не читает, а только смотрит телевизор.

***

В две тысячи-надцатом году была закончена работа над ПЭ-имплантом. ПЭ-имплант Подавлял Эмоции. В прекрасном мире, изображенном на второй картинке, медицинским сообществом и правительством имплант был решительно запрещён к использованию.

Эвелин Кадовиц стала адвокатам, помогающим жертвам преступлений, и, в конце концов, создала влиятельное лобби в Конгрессе, которое выделяло значительные средства на поддержание тысяч беспомощных женщин и детей. Её портрет сейчас можно увидеть на двухдолларовой почтовой марке. Ле Дью Хонг постоянно курсирует между Дальним Востоком и Соединёнными Штатами, до десяти раз в год, организовывая новые предприятия и налаживая обмен интеллектуальной собственностью. В этом году он получил Нобелевскую премию мира. Гарнетт Роланд Холл – поэт. Он стал лауреатом литературных премий трёх африканских народов, которые почитают его, как выразителя души их культурных традиций. Запись его последних чтений в Карнеги-холле находится в топовой десятке бестселлеров этого квартала. Джордж Сервантес открыл свой пятидесятый центр по контролю за заболеваниями в Азии. Это кроме тех трёхсот двух центров, которые он уже спроектировал, заложил, финансировал и построил для неимущих народов по всему миру. Мэри Перузо получила Оскар за свою роль Матери Терезы в экранизации романа-биографии, ставшего бестселлером, который она же, Мэри, и написала. Захар Шуфер нашёл лекарство от рака и пожертвовал три миллиона на ликвидацию последствий извержения вулкана в Италии.

***

Это прекрасный мир. Прекрасный мир, здесь, под поверхностью Земли. Так в каком мире, вы говорите, вы бы жили?

Эллисон в стране чудес

Случайно, совершенно случайно, я узнал сегодня, в какой тюрьме прожил всю свою жизнь. Сегодня, благодаря случайному совпадению, маленькому, призрачному шансу, я раскрыл природу чудовищного заговора против себя. И против Вас! Против всех нас! Просто не верится, что я всё-таки понял, в чём дело. Моё изумление растёт с каждой секундой по мере того, как я всё яснее и яснее осознаю, как хрупок и неуловим был тот миг, когда я всё понял. Мир вокруг был таким же, как и прежде, и вдруг, как вспышка, как миг внезапного озарения, просветления, ко мне пришло знание. И теперь я знаю. Это была тюрьма. Весь мир состоял в тайном сговоре против меня, они держали меня в состоянии неопределённости, неуверенности в себе, сомнения в своих достоинствах, путаницы в мыслях и оценке реальности, начиная с мелочей (зашнуровать обувь, потерять иголку, обнаружить пыль на мебели, добиться правильного цвета кофе со сливками, оценить дистанцию между двумя грузовиками с целью проскочить между ними на своей машине, отчаяться уложить волосы красиво, иногда, после того, как помоешь голову, потерять один носок из пары, задевать куда-то ключи от дома, неправильно понять улыбку официантки), и, заканчивая вещами, куда как более значимыми: поддерживать уровень холестерина, вовремя узнать о приближении грабителя, проведать совершенно секретную информацию о политическом деятеле, выглядеть храбрым и отважным, говорить любимому на смертном одре те слова, которые никогда не произносил до этого, пройти мимо ржавого гвоздя, который глубоко проткнёт ногу и вызовет заражение крови.

Я прожил всю свою жизнь на Мандейн-стрит (не настоящее название) в Обычной Деревеньке (назовём её так) независимого штата Строгая Предопределённость (реальное название несколько отличается от этого), который входил в государство Гетерономия (вымышленное наименование, означающее сущность, действующую под постоянным внешним контролем, или по правилам, установленным кем-то извне). Меня вынуждали, загоняли, аккуратно подталкивали в стойло, подходящее разве что для бессловесного животного, или, для человека, подверженного стереотипам. Каждое моё пробуждение, а равно, и каждый миг во сне, были под контролем. Они исказили мои ощущения, притупили чувства, заставили ноги спотыкаться, а руки – ронять бутерброд маслом вниз, с детства меня постоянно обманывали, начиная с малого (например, сколько времени займёт доставка пиццы), и, заканчивая важнейшими вещами: например, можно ли было своевременными действиями спасти жизнь моему отцу.

Мир ополчился против меня в тайном заговоре.

И, точно так же, против Вас.

Я узнал об этом так:

Мы с супругой находились в терминале имени Ч. Линдберга международного аэропорта Миннеаполиса. Мы приехали туда задолго до рейса, которым планировали возвратиться в Акрон. Подойдя к табло с информацией о прилётах и отлётах, я по номеру начал искать свой рейс, нашёл его, пробежал глазами далее по строке, и, напротив времени вылета, обнаружил время - 13.45.

И вот, я сказал жене: - Вылет в 13.45, так что у нас есть время, чтобы заморить червячка. Неожиданно она возразила мне: - Вылет в 13.54.

- Да нет же, - ответил я, на секунду оторвав взгляд от табло, - Вылет в 13.45. А когда я опять посмотрел на экран, то увидел, что там стояло 13.54.

Теперь вы должны меня понять. Я ведь смотрел на табло за мгновение до этого, и там было 13.45, как я и сказал. Я не мог прочитать это неверно, я не поменял цифры местами, не перепутал строки, я не ошибся. Там было 13.45. А теперь, буквально через секунду, стало 13.54, и я почувствовал себя глупо… ну совсем немного… но вдруг глупо, несмотря ни на что. В точности так же было уже в моей жизни много раз (и в вашей жизни тоже). Не до такой степени, чтобы обидеться или расстроиться, но, вполне достаточно для того, чтобы почувствовать себя неуверенно. 

Этого-то им и надо. Просто у тебя немного закружилась голова, слегка шатнуло, ты чуть-чуть потерял равновесие, самую капельку вышел из себя. Сантиметр в сторону – и чашка летит со стола, расплескивая кофе. Маленькое искажение звуковой волны на пути к твоим ушам – и ты неверно понял, какую именно остановку объявил водитель автобуса. Крошечное искажение пространственной ориентации – и ты разбил стеклянную столешницу, пронося её через дверной проём.

Цифры на том табло не менялись. То есть, не то, чтобы я увидел поначалу одну информацию, а затем она была изменена компьютером, управляющим табло, нет. Для меня там было написано 1.45, а для всех остальных – 1.54. И это для того, чтобы я разуверился в правильности моего восприятия действительности.

И в этот самый момент, впервые в жизни, я осознал. Я посмотрел на весь этот запутанный клубок искажений и ловушек, который заговорщики всегда плели передо мной для того, чтобы держать меня в неуверенности, и понял: моя жизнь была тюрьмой.

Жизнь была клеткой, где меня запрограммировали на служение некоей ничтожной цели, которой, по требованию общества, я должен быть верен. Но теперь я порвал оковы. Я стал непредсказуем, я стал палкой в колесе, соринкой в глазу, обезьяной с гранатой, блондинкой за рулём!

Всегда что-то немного не так. Как и у вас. Как у всех нас.

Сантиметр в сторону. Неправильно произнесённое слово. Мелькнувшая тень. Постоянные усилия надоедают, потому что не знаешь, когда надо остановиться. Волосы растут слишком медленно. Неловкость, затруднение, недоразумение. Всё это вместе, как некая сила, не дающая нам выйти за черту. Это направляет нас. Постоянно чем-то занимает нас потому, что это вне нашего контроля, вне уверенности или ощущения, что мы знаем, что происходит, или будет происходить.

Я бросил женщину, которая была запрограммирована ими быть моей женой, я оставил её стоять там, в аэропорту Миннеаполиса, и решил навсегда покинуть удушающее одиночество и оковы безрассудства, что были на Мандейн-стрит. Я бросил её и ту жизнь, покинув царство известной реальности, и теперь, всего через день (это потому, что ровно так, как Свою Жизнь, теперь я могу контролировать Время и Пространство), я поселился в намного более интересном месте.

Мне тут нравится.

Улицы в потоках воды, архитектурные решения, которые восхитили бы самого Антонио Гауди, порфировые стены, я в вязаной шапочке, писсуары торчат из каждой башенки каждого здания. Мне тут очень нравится.

Очень скоро я начну настоящую жизнь: я буду охотиться и выслеживать тех, кто заставляет нас заниматься непонятно чем, делает наш мир нерешительным, ценности - неопределёнными. Я сорву с них маски и раскрою тайный заговор. Это может уничтожить то общество, которое мы знаем, то которое я познал, но я полон решимости. Я доберусь до тех, кто вами руководит. Я дам вам средство защитить себя от них.

Вы только что поцарапались о кофейный столик? Вы потеряли контактные линзы? Пропала книга, которую, вы уверены, положили именно сюда вчера? Человек, с которым вы до этого встречались, вдруг изменился? Нет места на парковке для вашей машины? Некий чиновник сказал вам, что именно этим делом они больше не занимаются? Один из ваших любимых ресторанов неожиданно закрылся навсегда?

Это всё - повод для вас, чтобы прозреть, как прозрел я. Рейс вылетает в 1.45, а не в 1.54, что бы они вам не говорили.

Навестите меня здесь, на самой лучшей в мире улице. Прикиньтесь белым кроликом.

Не хлопайте дверью, пожалуйста!

На великом дереве жизни, что растет на самом краю Вечности, мальчик сидит в шепчущей листве и нанизывает сны на шелковую нить. Его домик полностью готов к подключению. Все телеграфные столбики стоят на своих местах, устремив провода в бесконечность. Последнее, что необходимо сделать – полностью закончить нить, аккуратно нанизав её снами. Он хороший мальчик, и его дом наполнен теплом, а его мир – светом, и сны его безмятежны. Скоро он закончит работу, подключит домик к проводам и начнет отсылать сон за сном туда, в края, не столь богатые волшебной фантазией как его уютное гнёздышко. Он прекрасный мальчик, и сон его сладок. Чудо имя ему.

Примечание автора: В какой-то степени, эта книга оказалась мистической. Когда мы работали над ней, издатель, толковый парень по имени Джим Кован, свалился с сильной болью в бедре и загремел в больницу, где ему предстояла серьезная операция. Автора беспокоили проблемы с сердцем, постоянная боль в груди, он перенес две ангиопластики. У жены автора обнаружилась межпозвонковая грыжа и вследствие этого она начала прихрамывать, что, конечно же, тоже совсем не радовало. Но самое худшее и ужасное было то, что мистер Ерка и его супруга потеряли любимого сына Филиппа. Я написал этот рассказ, последний в книге, чтобы вместе с вами выразить сочувствие горю мистера Ерки. Филипп все просил отца: «Папа, не забудь нарисовать телеграфные столбики!» Он ушел от нас до того, как столбики были закончены. Мистер Ерка и я нарисовали эти столбики для него.

 Mind fields

Картины Яцека Йерки

Рассказы Харлана Элиссона

Перевод http://blackcougar.livejournal.com/

Epub-версия http://vk.com/therror